Неточные совпадения
Христос открыл людям то, что вечное не то же, что будущее, но что вечное, невидимое живет в нас сейчас в этой жизни, что мы
становимся вечными, когда соединяемся с тем
богом духом, в котором всё живет и движется.
Но всегда и везде ложные учителя поучали людей тому, чтобы признавать
богом то, что не есть
бог, и законом
бога то, что не есть закон
бога. И люди верили ложным учениям и удалились от истинного закона жизни и от исполнения истинного закона его, и жизнь людей
становилась от этого труднее и несчастнее.
Сознавая в своем отдельном теле духовное и нераздельное существо —
бога и видя того же
бога во всем живом, человек спрашивает себя: для чего
бог, существо духовное, единое и нераздельное, заключил себя в отдельные тела существ, и в меня и в тела отдельных существ? Для чего существо духовное и единое как бы разделилось само в себе? Для чего духовное и нераздельное
стало отдельным и телесным? Для чего бессмертное связало себя с смертным?
Бог, которого мы познали, уже не
бог: познанный
бог уже
становится таким же конечным, как мы сами.
Бога нельзя знать. Он всегда непознаваемый.
Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному
станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить
богу и маммоне.
Есть и третьи, и таких, слава
богу,
становится всё больше и больше, которые знают свой грех и стараются избавиться от него.
Ничего нет, кроме того, что положение народов
становится всё хуже и хуже. И всё же насилие остается
богом толпы. Перед его залитым запекшейся кровью алтарем человечество как будто порешило преклоняться вовеки под звук барабана, иод грохот орудий и под стон окровавленного человечества.
Между тунгусским шаманом и европейским управляющим церковью — прелатом или (взяв для примера простых людей) между совершенно грубым, чувственным вогулом, который поутру кладет себе на голову лапу медвежьей шкуры, приговаривая молитву: не убий меня, и утонченным пуританином и индепендентом в Коннектикуте, хотя и есть разница в приемах, нет разницы в основах их веры, так как они оба принадлежат к одному и тому же разряду людей, которые полагают свое служение
богу не в том, чтобы
становиться лучше, а в вере или в исполнении известных произвольных постановлений.
Только божественная, святая любовь и слияние с
богом уничтожают это затруднение, потому что тогда жертва
становится постоянной, растущей, ненарушимой радостью.
Только испытав страдания, узнал я близко сродство человеческих душ между собою. Стоит только хорошенько выстрадаться самому, как уже все страдающие
становятся тебе понятны. Этого мало, — самый ум проясняется: дотоле скрытые положения и поприща людей
становятся тебе известны, и делается видно, что кому потребно. Велик
бог, нас умудряющий. И чем же умудряющий? Тем самым горем, от которого мы бежим и хотим скрыться. Страданиями и горем определено нам добывать крупицы мудрости, не приобретаемой в книгах.
Но если эти желания изменились во мне и заменились другим желанием — исполнять волю
бога, отдаться ему в том виде, в котором я теперь, и во всех возможных видах, в которых могу быть, то чем больше заменились мои телесные желания духовными, тем меньше страшна
становилась мне смерть.
Какое же из двух предположений вероятнее? Разве можно допустить, чтобы нравственные существа — люди — были поставлены в необходимость справедливо проклинать существующий порядок мира, тогда как перед ними выход, разрешающий их противоречие? Они должны проклинать мир и день своего рождения, если нет
бога и будущей жизни. Если же, напротив, есть и то и другое, жизнь сама по себе
становится благом и мир — местом нравственного совершенствования и бесконечного увеличения счастья и святости.
Если есть добрый
бог и он сотворил мир, то он наверное сотворил его так, чтобы всем, —
стало быть, и нам, людям, — было хорошо.
Стоит только человеку полагать свою жизнь в соединении любовью со всем живущим и с
богом, и жизнь его тотчас же вместо муки
становится благом.
Неточные совпадения
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче
стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, //
Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна
стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Однако ж минуту спустя он тут же
стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря, что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика, что видно по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким образом, что при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги человека
бог знает в какие места, так что после нигде и отыскать его нельзя было.
Черты такого необыкновенного великодушия
стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке не уверен: сегодня жив, а завтра и
бог весть.
Поди ты сладь с человеком! не верит в
Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он
станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая,
бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.