Между тунгусским шаманом и европейским управляющим церковью — прелатом или (взяв для примера простых людей) между совершенно грубым, чувственным вогулом, который поутру
кладет себе на голову лапу медвежьей шкуры, приговаривая молитву: не убий меня, и утонченным пуританином и индепендентом в Коннектикуте, хотя и есть разница в приемах, нет разницы в основах их веры, так как они оба принадлежат к одному и тому же разряду людей, которые полагают свое служение богу не в том, чтобы становиться лучше, а в вере или в исполнении известных произвольных постановлений.
Неточные совпадения
29) Точно так же и то, что представляется человеку смертью, есть только для тех людей, которые
полагают свою жизнь во времени. Для людей же, понимающих жизнь в том, в чем она действительно заключается, в усилии, совершаемом человеком в настоящем для освобождения
себя от всего того, что препятствует его соединению с богом и другими существами, нет и не может быть смерти.
Он говорил: воспитывают людей так, что они дороже всего считают богатство, славу, и они заботятся только о том, чтобы добыть как можно больше славы, богатства, а надо воспитывать их так, чтобы они выше всего считали любовь и в жизни своей заботились бы о том, чтобы приучить
себя к любви к людям, и они все силы свои будут
полагать на то, чтобы выучиться любить.
Если человек
положил свою жизнь в телесных удовольствиях и не может получить всего того, чего он желает, то он старается обмануть сам
себя: поставить
себя в такое положение, в котором ему казалось бы, что он имеет то, чего желает: он одуряет
себя табаком, вином, опиумом.
Если человек
полагает жизнь в теле, то жизнь его кончается со смертью тела. Если же человек
полагает жизнь в духе, то он не может даже представить
себе конца своей жизни.
Для того, чтобы жить и не мучиться, надо надеяться на радости впереди
себя. А какая же может быть надежда радости, когда впереди только старость и смерть? Как же быть? А так: чтобы
полагать свою жизнь не в телесных благах, а в духовных, не в том, чтобы становиться ученее, богаче, знатнее, а в том, чтобы становиться всё добрее и добрее, любовнее и любовнее, всё больше и больше освобождаться от тела, — тогда и старость и смерть станут не пугалом и мучением, а тем самым, чего желаешь.
Никто никогда не уставал делать
себе добро. Но ведь самое большое добро — это то, чтобы делать то, чего душа хочет, а душа всегда хочет одного: любви от
себя и к
себе.
Положи жизнь свою в этом увеличении любви, и ты увидишь, что благо твое всегда в твоей власти.
То же самое делают в мире люди, когда, живя не для души, а для тела, губят свою жизнь и жизнь других людей, осуждают не
себя, а друг друга или бога, если признают его, или самый мир, если не признают бога, а
полагают, что мир сам
собою устроился.
Когда старик опять встал, помолился и лег тут же под кустом,
положив себе под изголовье травы, Левин сделал то же и, несмотря на липких, упорных на солнце мух и козявок, щекотавших его потное лицо и тело, заснул тотчас же и проснулся, только когда солнце зашло на другую сторону куста и стало доставать его.
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать его и скидавать сапоги,
клал себе в нос гвоздичку, и во многих случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему было очутиться вновь в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем в поступках.
Поверяя богу в теплой молитве свои чувства, она искала и находила утешение; но иногда, в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение для человека доставляют слезы и участие живого существа, она
клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «Полно, я и без тебя знаю, что скоро умру».
Сам с своими козаками производил над ними расправу и
положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары [Комиссары — польские сборщики податей.] не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.
Княжна молча встала с кресла и первая вышла из гостиной. Все отправились вслед за ней в столовую. Казачок в ливрее с шумом отодвинул от стола обложенное подушками, также заветное, кресло, в которое опустилась княжна; Катя, разливавшая чай, первой ей подала чашку с раскрашенным гербом. Старуха
положила себе меду в чашку (она находила, что пить чай с сахаром и грешно и дорого, хотя сама не тратила копейки ни на что) и вдруг спросила хриплым голосом:
Неточные совпадения
Такой ли спор затеяли, // Что думают прохожие — // Знать,
клад нашли ребятушки // И делят меж
собой…
Он спал на голой земле и только в сильные морозы позволял
себе укрыться на пожарном сеновале; вместо подушки
клал под головы́ камень; вставал с зарею, надевал вицмундир и тотчас же бил в барабан; курил махорку до такой степени вонючую, что даже полицейские солдаты и те краснели, когда до обоняния их доходил запах ее; ел лошадиное мясо и свободно пережевывал воловьи жилы.
Но он не без основания думал, что натуральный исход всякой коллизии [Колли́зия — столкновение противоположных сил.] есть все-таки сечение, и это сознание подкрепляло его. В ожидании этого исхода он занимался делами и писал втихомолку устав «о нестеснении градоначальников законами». Первый и единственный параграф этого устава гласил так: «Ежели чувствуешь, что закон
полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола,
положи под
себя. И тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя в действии облегчит».
Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать. «Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым? Нет, не поеду. Château des fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan. Нет, надоело. Вот именно за то я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь. Поеду домой». Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать
себе ужинать и потом, раздевшись, только успел
положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда, сном.
Михаил Васильевич Слюдин, правитель дел, был простой, умный, добрый и нравственный человек, и в нем Алексей Александрович чувствовал личное к
себе расположение; но пятилетняя служебная их деятельность
положила между ними преграду для душевных объяснений.