В дурные минуты не чувствуешь бога, сомневаешься в нем. И спасение всегда одно, и верное:
перестать думать о боге, а думать только об его законе и исполнять его, любить всех, — и сейчас кончается сомнение, и опять найдешь бога.
Не может быть счастья, пока не
перестал думать о себе. Но этого нельзя делать не совсем. Если осталась хоть малейшая забота о себе, всё испорчено. Я знаю, что это трудно, но знаю и то, что нет другого средства добыть счастье.
Неточные совпадения
Если войдет тебе в голову мысль
о том, что всё, что ты
думал о боге, неправда, что нет бога, — не смущайся этим, а знай, что это было и бывает со всеми людьми. Но не
думай только того, что если ты
перестал верить в того бога, в которого ты верил, то это сделалось оттого, что нет бога. Если ты не веришь в того бога, в которого верил, то это только оттого, что в вере твоей было что-нибудь неправильное.
Если бы только гордые люди могли знать то, что
о них
думают те люди, которые пользуются их гордостью для своих выгод, то они
перестали бы гордиться.
И тут-то являются разные науки: государственная, финансовая, церковная, уголовная, полицейская, является наука политическая экономия, история и самая модная — социология,
о том, по каким законам живут и должны жить люди, и оказывается, что дурная жизнь людей не от них, а оттого, что таковы законы, и что дело людей не в том, чтобы
перестать жить дурно и изменять свою жизнь от худшего к лучшему, а только в том, чтобы, живя попрежнему, по своим слабостям
думать, что всё худое происходит не от них самих, а от тех законов, какие нашли и высказали ученые.
Хорошо не
думать о завтрашнем дне; но для того, чтобы не
думать о нем, есть только одно средство:
думать не
переставая о том, так ли я исполняю дело настоящего дня, часа, минуты.
— Да что же, я не
перестаю думать о смерти, — сказал Левин. Правда, что умирать пора. И что всё это вздор. Я по правде тебе скажу: я мыслью своею и работой ужасно дорожу, но в сущности — ты подумай об этом: ведь весь этот мир наш — это маленькая плесень, которая наросла на крошечной планете. А мы думаем, что у нас может быть что-нибудь великое, — мысли, дела! Всё это песчинки.
«Сомову он расписал очень субъективно, — думал Самгин, но, вспомнив рассказ Тагильского,
перестал думать о Любаше. — Он стал гораздо мягче, Кутузов. Даже интереснее. Жизнь умеет шлифовать людей. Странный день прожил я, — подумал он и не мог сдержать улыбку. — Могу продать дом и снова уеду за границу, буду писать мемуары или — роман».
Сначала он всё-таки хотел разыскать ее и ребенка, но потом, именно потому, что в глубине души ему было слишком больно и стыдно думать об этом, он не сделал нужных усилий для этого разыскания и еще больше забыл про свой грех и
перестал думать о нем.
Я воображал, что, кроме меня, никого и ничего не существует во всем мире, что предметы не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них обращаю внимание, и что, как скоро я
перестаю думать о них, образы эти тотчас же исчезают.
Неточные совпадения
И скоро они оба
перестали о нем
думать: Платонов — потому, что лениво и полусонно смотрел на положенья людей, так же как и на все в мире.
— Не бойся, — сказал он, — ты, кажется, не располагаешь состареться никогда! Нет, это не то… в старости силы падают и
перестают бороться с жизнью. Нет, твоя грусть, томление — если это только то, что я
думаю, — скорее признак силы… Поиски живого, раздраженного ума порываются иногда за житейские грани, не находят, конечно, ответов, и является грусть… временное недовольство жизнью… Это грусть души, вопрошающей жизнь
о ее тайне… Может быть, и с тобой то же… Если это так — это не глупости.
Бывало, покуда поправляет Карл Иваныч лист с диктовкой, выглянешь в ту сторону, видишь черную головку матушки, чью-нибудь спину и смутно слышишь оттуда говор и смех; так сделается досадно, что нельзя там быть, и
думаешь: «Когда же я буду большой,
перестану учиться и всегда буду сидеть не за диалогами, а с теми, кого я люблю?» Досада перейдет в грусть, и, бог знает отчего и
о чем, так задумаешься, что и не слышишь, как Карл Иваныч сердится за ошибки.
— Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. — Поверишь ли, я провел лето в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал в Россию, — надо было к жене да еще в деревню, — ну, не поверишь, через две недели надел халат,
перестал одеваться к обеду. Какое
о молоденьких
думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал в Париж — опять справился.
О матери Сережа не
думал весь вечер, но, уложившись в постель, он вдруг вспомнил
о ней и помолился своими словами
о том, чтобы мать его завтра, к его рожденью,
перестала скрываться и пришла к нему.