Неточные совпадения
Не бойся откидывать от своей веры всё лишнее, телесное, видимое, осязаемое, а также и всё смутное, неясное: чем больше ты очистишь духовное ядро,
тем яснее узнаешь истинный закон жизни.
Христос научает человека
тому, что в нем есть
то, что поднимает его выше этой жизни с ее суетой, страхами и похотями. Человек, познавший учение Христа, испытывает
то, что испытала бы птица, если бы она
не знала
того, что у нее есть крылья, и вдруг поняла бы, что она может летать, быть свободной и ничего
не бояться.
Кто соединен с богом,
тот не может
бояться бога. Бог
не может сделать зло самому себе.
Нет такого крепкого и здорового тела, которое никогда
не болело бы; нет таких богатств, которые бы
не пропадали; нет такой власти, которая
не кончалась бы. Всё это непрочно. Если человек положит жизнь свою в
том, чтобы быть здоровым, богатым, важным человеком, если даже он и получит
то, чего добивается, он все-таки будет беспокоиться,
бояться и огорчаться, потому что будет видеть, как всё
то, во что он положил жизнь, уходит от него, будет видеть, что он сам понемногу стареется и приближается к смерти.
Говорят, надо
бояться бога. Это неправда. Бога надо любить, а
не бояться. Нельзя любить
того, кого
боишься. Да, кроме
того, нельзя
бояться бога оттого, что бог есть любовь. Как же
бояться любви?
Не бояться бога надо, а сознавать его в себе. А если будешь сознавать бога в себе,
то не будешь
бояться ничего на свете.
Жить по-божьи значит быть подобным богу. А чтобы быть подобным богу, надо ничего
не бояться и ничего
не желать для себя. А для
того, чтобы ничего
не бояться и ничего
не желать для себя, надо только любить.
И святой сказал: «Ничего из этого
не желаю, потому что господу богу подобает избавлять людей от
того, что он посылает им: от нужды и страданий, от болезней и от преждевременной смерти. Любви же от людей я
боюсь.
Боюсь, как бы любовь людская
не соблазнила меня,
не помешала мне в одном главном моем деле, в
том, чтобы увеличить в себе любовь к богу и к людям».
Человек
боится смерти и подлежит ей. Человек,
не знающий добра и зла, кажется счастливее, но он неудержимо стремится к этому познанию. Человек любит праздность и удовлетворение похотей без страданий, и вместе с
тем только труд и страдания дают жизнь ему и его роду.
Не стоять у дверей богатого и
не говорить голосом просителя — это лучшая жизнь. А для
того, чтобы этого
не было, надо
не бояться работы.
Богатому плохо живется и оттого, что он
не может быть спокоен, а всегда
боится за свое богатство, и оттого, что чем больше богатства,
тем больше забот и дел. А главное, оттого плохо живется богатому, что ему можно сходиться только с немногими людьми, с такими же, как он, богатыми. С остальными же, с бедными, ему нельзя сходиться. Если сойтись с бедными, слишком ясно виден его грех. И ему
не может
не быть стыдно.
Гордый человек
боится всякого осуждения. А
боится он потому, что чувствует, что величие его
не твердо, что оно держится только до
тех пор, пока
не сделана хоть маленькая дырка в
том пузыре, которым он надут.
Когда люди говорят, что всем надо жить мирно, никого
не обижать, а сами
не миром, а силою заставляют людей жить по своей воле,
то они как будто говорят: делайте
то, что мы говорим, а
не то, что мы делаем. Можно
бояться таких людей, но нельзя им верить.
Люди признают насильническую власть и подчиняются ей, потому что
боятся, что если
не будет такой власти,
то злые люди будут насиловать и обижать добрых. Пора людям понять, что этого нечего
бояться; нечего
бояться потому, что
то, чего они
боятся,
то и есть,
то есть что теперь, при теперешних властях, злые
не переставая насилуют и обижают добрых, и обижают и насилуют так, что трудно думать, чтобы без этих властей и обиды были бы хуже.
Люди уже давно
не верят в старые обычаи, законы, учреждения, а все-таки подчиняются им, потому что каждый думает, что большинство людей осудит его, если он откажется повиноваться. А между
тем большинство уже давно
не верит, а только каждый
боится быть первым.
Ты
боишься, что тебя будут презирать за твою кротость, но люди справедливые
не могут презирать тебя за это, а до других людей тебе дела нет, —
не обращай внимания на их суждения.
Не станет же хороший столяр огорчаться
тем, что человек, ничего
не понимающий в столярном деле,
не одобряет его работы.
В особенности удивлялся он слепоте
тех ложных ученых, которые
не сознают, что человеческий ум
не может проникнуть в эти тайны. — Потому-то, — говорил он, — все эти люди, воображающие, что смеют толковать о них, далеко
не сходятся в своих основных мнениях, и когда послушаешь их всех вместе,
то кажется, что находишься среди сумасшедших. И действительно, какие отличительные признаки несчастных, одержимых безумием? Они
боятся того, в чем нет ничего страшного, и
не страшатся
того, что действительно опасно.
Кто много говорит,
тот мало делает. Мудрый человек всегда
боится, чтобы слова его
не обещали больше
того, что он может дать делами, и потому чаще молчит и говорит только тогда, когда это нужно
не ему, а другим.
Не бойся унижения: если ты сумеешь принять его с смирением, оно во много раз окупится
теми духовными благами, которые соединены с ним.
Нет несчастья хуже
того, когда человек начинает
бояться истины, чтобы она
не показала ему, как он дурен.
Не надо
бояться тех разрушений, которые совершает разум в установленных людьми преданиях. Разум
не может ничего уничтожать,
не заменяя его истиной. Таково его свойство.
«Если бы человек и мог
не бояться смерти и
не думать о ней, — одних страданий, ужасных, бесцельных, ничем
не оправдываемых и никогда
не отвратимых страданий, которым он подвергается, было бы достаточно для
того, чтобы разрушить всякий разумный смысл, приписываемый жизни», — говорят люди.
Мы знаем, что когда гремит гром,
то молния уже ударила, и потому гром
не может убить, а все-таки мы всегда вздрагиваем от громового удара.
То же и с смертью.
Не разумеющему смысл жизни человеку кажется, что со смертью погибает всё, и он так
боится ее и прячется от нее, как глупый человек прячется от громового удара, тогда как удар этот уже никак
не может убить его.
Если смерть страшна,
то причина этого
не в ней, а в нас. Чем лучше человек,
тем меньше он
боится смерти.
Кажется,
не боюсь, но при приближении ее или мысли о ней
не могу
не испытывать волнения вроде
того, что должен испытывать путешественник, подъезжающий к
тому месту, где его поезд с огромной высоты падает в море или подымается на огромную высоту вверх на баллоне.
Смерть — это перемена в нашем теле, самая большая, самая последняя. Перемены в нашем теле мы
не переставая переживали и переживаем:
то мы были голыми кусочками мяса, потом стали грудными детьми, потом повыросли волосы, зубы, потом попадали зубы — выросли новые, потом стала расти борода, потом мы стали седеть, плешиветь, и всех этих перемен мы
не боялись.
Люди
боятся смерти и желают жить как можно дольше. Но если смерть есть несчастье,
то не всё ли равно умереть через 30 или через 300 лет? Много ли радости для приговоренного к смерти в
том, что товарищей его казнят через три дня, а его через 30 дней?
Мы
боимся смерти только потому, что считаем собою
то орудие, которым мы призваны работать, — свое тело. А стоит привыкнуть считать собою
то, что работает орудием, — дух, и
не может быть страха. Человек, считающий свое тело только данным ему для работы орудием, испытает в минуту смерти только сознание неловкости, которое испытал бы работник, когда у него отнято прежнее орудие, которым он привык работать, а новое
не дано еще.
Неточные совпадения
Селифан приободрился и, отшлепавши несколько раз по спине чубарого, после чего
тот пустился рысцой, да помахнувши сверху кнутом на всех, примолвил тонким певучим голоском: «
Не бойся!» Лошадки расшевелились и понесли, как пух, легонькую бричку.
Они, сказать правду,
боятся нового генерал-губернатора, чтобы из-за тебя чего-нибудь
не вышло; а я насчет генерал-губернатора такого мнения, что если он подымет нос и заважничает,
то с дворянством решительно ничего
не сделает.
— Право, я
боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь
не понести убытку. Может быть, ты, отец мой, меня обманываешь, а они
того… они больше как-нибудь стоят.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет
бояться, чтобы
не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится
тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе?
Он спешил
не потому, что
боялся опоздать, — опоздать он
не боялся, ибо председатель был человек знакомый и мог продлить и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться, но он сам в себе чувствовал желание скорее как можно привести дела к концу; до
тех пор ему казалось все неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль: что души
не совсем настоящие и что в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее с плеч.