Неточные совпадения
Что такое этот мир без конца во все стороны, ни про начало, ни про конец которого я ничего не знаю, и что такое
моя жизнь в этом бесконечном мире и как мне прожить ее?
Говорить, что то, что мы называем собою, есть только тело, что и
мой разум, и
моя душа, и
моя любовь, всё только от тела, говорить так, всё равно, что говорить, что то, что мы называем нашим телом, есть только та пища, которой питается тело. Правда, что тело
мое это только переделанная телом пища и что без пищи не было бы тела, но тело
мое не пища. Пища это то, что нужно для
жизни тела, но не тело.
«Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово
мое и верующий в пославшего меня имеет
жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в
жизнь. Истинно, истинно говорю вам: наступает время и настало уже, когда мертвые услышат глас сына божия и услышавши оживут. Ибо как отец имеет
жизнь в самом себе, так и сыну дал иметь
жизнь в самом себе».
Да, делается что-то в этом мире, и делается всеми живыми существами, и делается мной,
моей жизнью.
Бог для меня это — то, к чему я стремлюсь, то, в стремлении к чему и состоит
моя жизнь, и который поэтому и есть для меня, но есть непременно такой, что я его понять, назвать не могу. Если бы я его понял, я бы дошел до него, и стремиться бы некуда было, и
жизни бы не было. Но я его понять и назвать не могу, а вместе с тем знаю его, — знаю направление к нему, и даже изо всех
моих знаний это самое достоверное.
Еще страннее то, что знать его больше и лучше, чем я его знаю теперь, в
моей теперешней
жизни, мне и не нужно.
Приблизиться мне к нему можно и хочется, и в этом
моя жизнь, но приближение нисколько не увеличивает и не может увеличить
моего знания.
Вспоминая свою прежнюю
жизнь, я вижу теперь, что я никогда не позволял разгораться своему враждебному чувству на тех людей, которых считал выше себя, и никогда не оскорблял их; но зато малейший неприятный для меня поступок человека, которого я считал ниже себя, вызывал
мой гнев на него и оскорбление, и чем выше я считал себя перед таким человеком, тем легче я оскорблял его; иногда даже одна воображаемая мною низость положения человека уже вызывала с
моей стороны оскорбление ему.
Мы все братья, а я живу тем, что получаю жалованье за то, чтобы уличать, судить и казнить вора или проститутку, существование которых обусловлено всем складом
моей жизни и которых я сам знаю, что не надо казнить, а исправлять.
В тебе, во мне, во всяком другом пребывает бог
жизни. Напрасно ты сердишься на меня, не переносишь
моего приближения: знай, что мы все равны.
Пора человеку узнать себе цену. Что же, в самом деле, он какое-нибудь незаконно рожденное существо? Пора ему перестать робко озираться по сторонам — угодил ли или не угодил он людям? Нет, пусть голова
моя твердо и прямо держится на плечах.
Жизнь дана мне не на показ, а для того, чтобы я жил ею. Я сознаю свою обязанность жить для своей души. И заботиться хочу и буду не о мнении обо мне людей, а о своей
жизни, о том, исполняю я или не исполняю я свое назначение перед тем, кто послал меня в
жизнь.
Люди говорят: «Нельзя жить, если мы не знаем того, что нас ожидает. Надо готовиться к тому, что будет». Это неправда. Настоящая хорошая
жизнь бывает именно тогда, когда не думаешь о том, что будет с
моим телом, а только о том, что мне для своей души нужно сейчас. А для души нужно только одно: делать то, что соединяет
мою душу со всеми людьми и с богом.
Мне противна
моя жизнь; я чувствую, что весь в грехах. — только вылезу из одного, попадаю в другой. Как мне хоть сколько-нибудь исправить свою
жизнь? Одно есть самое действительное средство: признать свою
жизнь в духе, а не в теле, не участвовать в гадких делах телесной
жизни. Только пожелай всей душой этого, и ты увидишь, как сейчас же сама собой станет исправляться твоя
жизнь. Она была дурная только оттого, что ты своей духовной
жизнью служил телесной
жизни.
Может случиться, что вся
моя жизнь составлена из таких мирских желаний и их удовлетворения.
Если же совсем заменятся
мои мирские желания одним желанием — отдаться богу, то и нет для меня ничего, кроме
жизни, нет смерти.
Но я в продолжение всей
моей жизни думал настолько глубоко, насколько был способен, о законе нашей
жизни.
Я отыскивал его в истории человечества и в
моем собственном сознании, и я пришел к ненарушимому убеждению, что смерти не существует; что
жизнь не может быть иная, как только вечная; что бесконечное совершенствование есть закон
жизни, что всякая способность, всякая мысль, всякое стремление, вложенное в меня, должно иметь свое практическое развитие; что мы обладаем мыслями, стремлениями, которые далеко превосходят возможности нашей земной
жизни; что то самое, что мы обладаем ими и не можем проследить их происхождения от наших чувств, служит доказательством того, что они происходят в нас из области, находящейся вне земли, и могут быть осуществлены только вне ее; что ничто не погибает здесь на земле, кроме видимости, и что думать, что мы умираем, потому что умирает наше тело, — всё равно что думать, что работник умер потому, что орудия его износились.
Я не помню ничего о себе до
моего рождения и потому думаю, что и после смерти не буду ничего помнить о своей теперешней
жизни. Если будет
жизнь после смерти, то такая, какую я не могу представить себе.
Никто не может похвалиться тем, что он знает то, что есть бог и будущая
жизнь. Я не могу сказать, что знаю несомненно, что есть бог и
мое бессмертие, но я должен сказать, что я чувствую и то, что есть бог, и то, что
мое я бессмертно. Это значит, что вера
моя в бога и другой мир так связаны с
моей природой, что вера эта не может быть отделена от меня.
Говорят: «То только настоящее бессмертие, при котором удержится
моя личность». Да личность
моя и есть то, что меня мучает, что мне более всего отвратительно в этом мире, от чего я всею
жизнью своей старался избавиться.
«Иго
мое благо». Люди надевают на себя ярмо, не по ним сделанное, и впрягаются в воз не по их силам. Ярмо не по себе и воз не по силам, — это
жизнь для блага своего тела или для телесного блага других людей. Благо только во всё большем и большем сознании в себе бога. Только это ярмо сделано как раз по силам людей, и ему-то учит Иисус. Попробуйте и узнаете, как ладно и легко. Кто захочет узнать, правду ли я говорю, пусть попытается делать то, что я говорю, — сказал Иисус.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог
мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра
жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив
мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Так точно думал
мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой
жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя
жизни лучший цвет.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа
моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.