Неточные совпадения
30) Для человека, понимающего свою жизнь так, как она только и может
быть понимаема, всё большим и большим соединением своей души со всем живым любовью и сознанием своей божественности — с богом, достигаемым только усилием в настоящем, не может
быть вопроса о том, что
будет с его душою после смерти тела. Душа не
была и не
будет, а всегда естьв настоящем. О том же, как
будет сознавать себя душа после смерти тела, не дано знать человеку,
да и не нужно ему.
И подумал человек про первого хозяина: «Уж очень много обещает. Если бы дело по правде
было, незачем обещать так много. Польстишься на роскошную жизнь, как бы хуже не
было. А хозяин, должно, сердитый, потому что строго наказывает тех, кто не по нем делает. Пойду лучше ко второму, — тог хоть ничего не обещает,
да, говорят, добрый,
да и живет заодно с рабочими».
Да, бог так же близок к нам, как он близок
был тогда ко Христу, и так же готов открыть истину каждому из нас, кто только захочет всей своей жизнью служить ему.
Пока мы не познали, что в нас, какая нам польза знать, что вне нас?
Да и можно ли, не познав себя, познать мир? Может ли тот, кто слеп дома,
быть зрячим в гостях?
Ничто-то ничто,
да только ничто это понимает себя и свое место в мире. А если оно понимает, то понимание-то это не ничто, а что-то такое, что важнее всего этого бесконечного мира, потому что без этого понимания во мне и других подобных мне существах не
было бы и всего того, что я называю этим бесконечным миром.
Кто-то подходит к двери. Я спрашиваю: Кто там? Отвечают: — Я. — Кто я? —
Да я, — отвечает тот, кто пришел. А пришел крестьянский мальчик. Он удивляется тому, что можно спрашивать о том, кто это я. Он удивляется потому, что чувствует в себе то единое духовное существо, которое одно во всех, и потому удивляется тому, что можно спрашивать о том, что должно
быть известно всякому. Он отвечает о духовном я, я же спрашиваю о том окошке, через которое смотрит это я.
Мы удивляемся на то, что
были,
да и теперь
есть, люди, которые убивают людей, чтобы
есть их мясо. Но придет время, и наши внуки
будут удивляться тому, что их деды убивали каждый день миллионы животных для того, чтобы съедать их, хотя можно
было вкусно и здорово, без убийства, питаться плодами земными.
Говорят, надо бояться бога. Это неправда. Бога надо любить, а не бояться. Нельзя любить того, кого боишься.
Да, кроме того, нельзя бояться бога оттого, что бог
есть любовь. Как же бояться любви? Не бояться бога надо, а сознавать его в себе. А если
будешь сознавать бога в себе, то не
будешь бояться ничего на свете.
Надо уважать всякого человека, какой бы он ни
был жалкий и смешной. Надо помнить, что во всяком человеке живет тот же дух, какой и в нас. Даже тогда, когда человек отвратителен и душой и телом, надо думать так: «
Да, на свете должны
быть и такие уроды, и надо терпеть их». Если же мы показываем таким людям наше отвращение, то, во-первых, мы несправедливы, а во-вторых, вызываем таких людей на войну не на живот, а на смерть.
— А ведь мне недурно
было у своего хозяина! Не я о себе заботился, а меня одевали, обували, кормили; и когда я болен бывал, заботились обо мне.
Да и служба
была нетрудная. А теперь сколько дел!
Был у меня один хозяин, а теперь сколько их стало у меня! Скольким людям должен я угождать!
Бедным лучше
быть, чем богатым, потому что богатые больше завязают в грехах, чем бедные.
Да и грехи богатых мудреные и запутанные, и трудно разобраться в них. У бедняков грехи нехитрые, и легче от них освобождаться.
Дурное не перестает
быть дурным оттого, что очень много людей поступают дурно,
да еще, как это часто бывает, хвалятся этим.
«
Да, это
было бы так, если бы все люди разом поняли, что всё это дурно и не нужно нам», — говорят люди, рассуждая о зле жизни людской. «Положим, один человек отстанет от зла, откажется от участия в нем, — что же это сделает для общего дела, для жизни людей? Изменение жизни людской делается всем обществом, а не одиночными людьми».
Не судите,
да не судимы
будете. Ибо каким судом судите, таким
будете судимы; а какою мерою мерите, такою и вам
будут мерить. И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или, как скажешь брату твоему: дай я выну сучок из глаза твоего; а вот в твоем глазе бревно? Лицемер, вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего.
Для человека, живущего для души, разрушение тела
есть только освобождение, страдания же — необходимые условия этого освобождения. Но каково же положение человека, полагающего свою жизнь в теле, когда он видит, что то одно, чем он живет, — его тело, разрушается,
да еще и с страданиями?!
Говорят: «То только настоящее бессмертие, при котором удержится моя личность».
Да личность моя и
есть то, что меня мучает, что мне более всего отвратительно в этом мире, от чего я всею жизнью своей старался избавиться.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё
да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.