Мы не знаем и не можем знать, для чего мы живем. И потому нельзя бы было нам знать, что нам делать и чего не делать, если бы у нас не
было желания блага. Это желание верно указывает нам, что нам делать, если только мы понимаем свою жизнь не как животное, а как душу в теле. И это самое благо, какого желает наша душа, и дано нам в любви.
Неточные совпадения
Так что бог
есть та сущность жизни, которую человек сознает в себе и познает во всем мире как
желание блага и осуществление его.
Если бы вино, табак, опиум не действовали на разум, заглушая его, и потому не давали бы волю дурным
желаниям, никто не стал бы
пить или вдыхать горький напиток или дым.
Когда трудно, почти невозможно понять, для чего человек поступает так, как он поступает,
будь уверен, что причина его поступков —
желание славы людской.
В каждом хорошем поступке
есть доля
желания одобрения людей. Но беда, если то, что делаешь, делаешь только для славы людской.
Но если для того, чтобы получить свободу, ему нужно только пожелать ее, то неужели может
быть народ в мире, который бы считал ее купленной слишком дорогой ценой, раз она может
быть приобретена одним
желанием свободы.
Но если бы государство и достигло своей цели, то все-таки
была бы не только разница, но полная противоположность между внешней справедливостью, достигнутой государством, и тем состоянием, в котором
были бы люди, руководимые
желанием справедливости.
В обществе, руководимом
желанием справедливости, никто не хотел бы творитьнесправедливостей; в самом же лучшем государственном устройстве
было бы так, что никто не хотел бы терпеть несправедливостей.
Хочешь
быть свободен — приучай себя воздерживаться в своих
желаниях.
Желания наши не
будут добрыми, пока мы не исправим привычки ума. Привычки ума определяют
желания. Привычки же ума образуются общением с выводами мудрости лучших людей мира.
Для того, чтобы понять, как необходимо отрекаться от плотской жизни для жизни духовной, стоит только представить себе, как ужасна, отвратительна
была бы жизнь человека, вся отданная одним телесным, животным
желаниям. Настоящая человеческая жизнь начинается только тогда, когда начинается отречение человека от животности.
Смирение
есть последствие перенесения человеком своих
желаний из области вещественной в область духовную.
Но если эти
желания изменились во мне и заменились другим
желанием — исполнять волю бога, отдаться ему в том виде, в котором я теперь, и во всех возможных видах, в которых могу
быть, то чем больше заменились мои телесные
желания духовными, тем меньше страшна становилась мне смерть.
Если смерть
есть полное уничтожение сознания и подобна глубокому сну без сновидений, то смерть — несомненное благо, потому что пускай каждый вспомнит проведенную им ночь в таком сне без сновидений и пусть сравнит с этой ночью те другие ночи и дни со всеми их страхами, тревогами и неудовлетворенными
желаниями, которые он испытывал и наяву и в сновидениях, и я уверен, что всякий не много найдет дней и ночей счастливее ночи без сновидений.
Ничто так очевидно не подтверждает того, что дело жизни
есть совершенствование, как то, что чего бы ты ни желал вне своего совершенствования, как бы полно ни удовлетворилось твое
желание, как скоро оно удовлетворено, так тотчас же уничтожается прелесть
желания.
Быть счастливым, иметь жизнь вечную,
быть в боге,
быть спасенным — всё это одно и то же: это — решение задачи жизни. И благо это растет, человек чувствует всё более сильное и глубокое овладевание небесной радостью. И благу этому нет границ, потому что благо это
есть свобода, всемогущество, полное удовлетворение всех
желаний.
Самгин насторожился; в словах ее было что-то умненькое. Неужели и она будет философствовать в постели, как Лидия, или заведет какие-нибудь деловые разговоры, подобно Варваре? Упрека в ее беззвучных словах он не слышал и не мог видеть, с каким лицом она говорит. Она очень растрогала его нежностью, ему казалось, что таких ласк он еще не испытывал, и у него
было желание сказать ей особенные слова благодарности. Но слов таких не находилось, он говорил руками, а Никонова шептала:
Неточные совпадения
Татьяна, милая Татьяна! // С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты
пьешь волшебный яд
желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.
И что ж? Глаза его читали, // Но мысли
были далеко; // Мечты,
желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он //
Был совершенно углублен. // То
были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Во дни веселий и
желаний // Я
был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.
У всякого
есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с
желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует
желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого
есть свое, но у Манилова ничего не
было.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может
быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного
желания вывести высокую ноту, и все, что ни
есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.