Неточные совпадения
Если читателю моих русских воспоминаний
было бы интересно сопоставить оба отдела моей жизни, я, к сожалению, не могу еще удовлетворить его
желание, но не по своей вине.
На что уж наш дом
был старинный и строгий: дед-генерал из «гатчинцев», бабушка — старого закала барыня, воспитанная еще в конце XVIII века! И в таком-то семействе вырос младший мой дядя, Н.П.Григорьев, отданный в Пажеский корпус по лично выраженному
желанию Николая и очутившийся в 1849 году замешанным в деле Петрашевского, сосланный на каторгу, где нажил медленную душевную болезнь.
Из нас троих, работавших у Бутлерова, меня он, сколько мне думается, считал самым верным идее науки,
желанию идти дальше, не довольствоваться степенью кандидата камеральных наук, и он неспроста повторял мне, чтобы я не торопился жениться, если хочу вовремя
быть магистром.
Останься я оканчивать курс в Казани, вышло бы одно из двух: или я, получив кандидатский диплом по камеральному разряду (я его непременно бы получил), вернулся бы в Нижний и поступил бы на службу, то
есть осуществил бы всегдашнее
желание моих родных. Матушка желала всегда видеть меня чиновником особых поручений при губернаторе. А дальше, стало
быть, советником губернского правления и, если бы удалось перевестись в министерство, петербургским чиновником известного ранга.
Его, кажется, всего больше привлекала"буршикозная"жизнь корпораций,
желание играть роль, иметь похождения, чего он впоследствии и достиг, и даже в такой степени, что после побоищ с немцами
был исключен и кончил курс в Москве, где стал серьезно работать и даже готовился, кажется, к ученой дороге.
И в то же время писательская церебрация шла своим чередом, и к четвертому курсу я
был уже на один вершок от того, чтобы взять десть бумаги, обмакнуть перо и начать писать, охваченный назревшим
желанием что-нибудь создать.
Я явился к нему, предупрежденный, как сейчас сказал, о его
желании иметь меня в числе своих сотрудников. Жил он и принимал как редактор в одном из переулков Стремянной, чуть ли не в том же доме, где и Дружинин, к которому я являлся еще студентом. Помню, что квартира П. И.
была в верхнем этаже.
Этой постройкой из леса, который ни формально, ни фактически мужикам не принадлежал, начались первые же разбирательства, в которые я
был — против моего
желания — втянут, как защитник интересов моих сонаследниц.
Обуховские дела брали у меня всего больше времени, и, несмотря на мое непременное
желание уладить все мирно, я добился только того, что какой-то грамотей настрочил в губернский город жалобу, где я
был назван"малолеток Боборыкин"(а мне шел уже 25-й год) и выставлен как самый"дошлый"их"супротивник".
Но даже и у самого развитого и либерального Николая Ивановича — моего посредника — не
было заметно особенного
желания делать что-нибудь для народа вне хозяйственной сферы.
Мне как писателю, начавшему с ответственных произведений, каковы
были мои пьесы, не
было особенной надобности в роли фельетониста. Это сделалось от живости моего темперамента, от
желания иметь прямой повод усиленно наблюдать жизнь тогдашнего Петербурга. Это и беллетристу могло
быть полезным. Материального импульса тут не
было… Заработок фельетониста давал очень немного. Да и вся-то моя кампания общественного обозревателя не пошла дальше сезона и к лету
была прервана возвращением в деревню.
Затевались, правда, разные коммунистические общежития, на брак и сожительство стали смотреть по-своему, стояли за все виды свободы, но и в этой сфере чувств, понятий и правил тогда и слыхом не слыхать
было об умышленном цинизме, о порнографии, о
желании вводить в литературу разнузданность воинствующего эротизма.
Да если бы я и хотел этого (а такого
желания у меня решительно не
было), то мне и некогда
было бы в такой короткий срок (от января до октября 1861 года) при тогдашней моей бойкой и разнообразной жизни устроить себе такой патронат.
Жизнь с матушкой вызвала во мне
желание поселиться около нее, и я стал тогда же мечтать устроиться в Нижнем, где
было бы так хорошо писать, где я
был бы ближе к земле, если не навсегда, то на продолжительный срок.
Мое
желание я высказывал матушке несколько раз, но она, хоть и
была им тронута, — боялась за меня, за то, как бы провинция не"затянула меня"и не отвлекла от того, что я имел уже право считать своим"призванием".
Валуев ни в чем не проявлял
желания познакомиться с редакторами журналов и газет. Не помню никакого совещания в таком роде; не
было и особенных приемов для представителей печати.
Кажется, П.И.Вейнберг направил ко мне весьма курьезного еврея, некоего Оренштейна, которому я сам сочинил псевдоним"Семен Роговиков" — перевод его немецкой фамилии. Он
был преисполнен
желания писать"о матерьях важных", имел некоторую начитанность по-немецки и весьма либеральный образ мыслей и долго все возился с Гервинусом, начиная о нем статьи и не кончая их.
Правда, как писатель-беллетрист я почти что ничего не сделал более крупного, но как газетный сотрудник я
был еще деятельнее, чем в Париже, и мои фельетоны в"Голосе"(более под псевдонимом 666) получили такой оттенок мыслительных и социальных симпатий, что им я
был обязан тем
желанием, которое А.И.Герцен сам выражал Вырубову, — познакомить нас в сезон 1869–1870 года в Париже, и той близостью, какая установилась тогда между нами.
Настроение А.И. продолжало
быть и тогда революционным, но он ни в чем не проявлял уже
желания стать во главе движения, имеющего чисто подпольный характер. Своей же трибуны как публицист он себе еще не нашел, но не переставал писать каждый день и любил повторять, что в его лета нет уже больше сна, как часов шесть-семь в день, почему он и просыпался и летом и зимой очень рано и сейчас же брался за перо. Но после завтрака он уже не работал и много ходил по Парижу.
Полвека и даже больше проходит в моей памяти, когда я сближаю те личности и фигуры, которые все уже кончили жизнь: иные — на каторге, другие — на чужбине. Судьба их
была разная: одни умирали в Сибири колодниками (как, например, М.Л.Михайлов); а другие не
были даже беглецами, изгнанниками (как Г.Н.Вырубов), но все-таки доживали вне отечества, превратившись в «граждан» чужой страны, хотя и по собственному выбору и
желанию, без всякой кары со стороны русского правительства.
Тема этой беседы
была;
желание показать публике, что Добролюбов не
был нисколько выучеником его, Чернышевского, что он очень быстро занял в"Современнике"самостоятельное положение.
Неточные совпадения
Татьяна, милая Татьяна! // С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты
пьешь волшебный яд
желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.
И что ж? Глаза его читали, // Но мысли
были далеко; // Мечты,
желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он //
Был совершенно углублен. // То
были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Во дни веселий и
желаний // Я
был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.
У всякого
есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с
желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует
желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого
есть свое, но у Манилова ничего не
было.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может
быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного
желания вывести высокую ноту, и все, что ни
есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.