Неточные совпадения
Если читателю моих русских воспоминаний
было бы интересно сопоставить оба отдела моей жизни, я, к сожалению, не могу еще удовлетворить его
желание, но не по своей вине.
На что уж наш дом
был старинный и строгий: дед-генерал из «гатчинцев», бабушка — старого закала барыня, воспитанная еще в конце XVIII века! И в таком-то семействе вырос младший мой дядя, Н.П.Григорьев, отданный в Пажеский корпус по лично выраженному
желанию Николая и очутившийся в 1849 году замешанным в деле Петрашевского, сосланный на каторгу, где нажил медленную душевную болезнь.
Из нас троих, работавших у Бутлерова, меня он, сколько мне думается, считал самым верным идее науки,
желанию идти дальше, не довольствоваться степенью кандидата камеральных наук, и он неспроста повторял мне, чтобы я не торопился жениться, если хочу вовремя
быть магистром.
Останься я оканчивать курс в Казани, вышло бы одно из двух: или я, получив кандидатский диплом по камеральному разряду (я его непременно бы получил), вернулся бы в Нижний и поступил бы на службу, то
есть осуществил бы всегдашнее
желание моих родных. Матушка желала всегда видеть меня чиновником особых поручений при губернаторе. А дальше, стало
быть, советником губернского правления и, если бы удалось перевестись в министерство, петербургским чиновником известного ранга.
Его, кажется, всего больше привлекала"буршикозная"жизнь корпораций,
желание играть роль, иметь похождения, чего он впоследствии и достиг, и даже в такой степени, что после побоищ с немцами
был исключен и кончил курс в Москве, где стал серьезно работать и даже готовился, кажется, к ученой дороге.
И в то же время писательская церебрация шла своим чередом, и к четвертому курсу я
был уже на один вершок от того, чтобы взять десть бумаги, обмакнуть перо и начать писать, охваченный назревшим
желанием что-нибудь создать.
Я явился к нему, предупрежденный, как сейчас сказал, о его
желании иметь меня в числе своих сотрудников. Жил он и принимал как редактор в одном из переулков Стремянной, чуть ли не в том же доме, где и Дружинин, к которому я являлся еще студентом. Помню, что квартира П. И.
была в верхнем этаже.
Этой постройкой из леса, который ни формально, ни фактически мужикам не принадлежал, начались первые же разбирательства, в которые я
был — против моего
желания — втянут, как защитник интересов моих сонаследниц.
Обуховские дела брали у меня всего больше времени, и, несмотря на мое непременное
желание уладить все мирно, я добился только того, что какой-то грамотей настрочил в губернский город жалобу, где я
был назван"малолеток Боборыкин"(а мне шел уже 25-й год) и выставлен как самый"дошлый"их"супротивник".
Но даже и у самого развитого и либерального Николая Ивановича — моего посредника — не
было заметно особенного
желания делать что-нибудь для народа вне хозяйственной сферы.
Мне как писателю, начавшему с ответственных произведений, каковы
были мои пьесы, не
было особенной надобности в роли фельетониста. Это сделалось от живости моего темперамента, от
желания иметь прямой повод усиленно наблюдать жизнь тогдашнего Петербурга. Это и беллетристу могло
быть полезным. Материального импульса тут не
было… Заработок фельетониста давал очень немного. Да и вся-то моя кампания общественного обозревателя не пошла дальше сезона и к лету
была прервана возвращением в деревню.
Затевались, правда, разные коммунистические общежития, на брак и сожительство стали смотреть по-своему, стояли за все виды свободы, но и в этой сфере чувств, понятий и правил тогда и слыхом не слыхать
было об умышленном цинизме, о порнографии, о
желании вводить в литературу разнузданность воинствующего эротизма.
Да если бы я и хотел этого (а такого
желания у меня решительно не
было), то мне и некогда
было бы в такой короткий срок (от января до октября 1861 года) при тогдашней моей бойкой и разнообразной жизни устроить себе такой патронат.
Жизнь с матушкой вызвала во мне
желание поселиться около нее, и я стал тогда же мечтать устроиться в Нижнем, где
было бы так хорошо писать, где я
был бы ближе к земле, если не навсегда, то на продолжительный срок.
Мое
желание я высказывал матушке несколько раз, но она, хоть и
была им тронута, — боялась за меня, за то, как бы провинция не"затянула меня"и не отвлекла от того, что я имел уже право считать своим"призванием".
Валуев ни в чем не проявлял
желания познакомиться с редакторами журналов и газет. Не помню никакого совещания в таком роде; не
было и особенных приемов для представителей печати.
Кажется, П.И.Вейнберг направил ко мне весьма курьезного еврея, некоего Оренштейна, которому я сам сочинил псевдоним"Семен Роговиков" — перевод его немецкой фамилии. Он
был преисполнен
желания писать"о матерьях важных", имел некоторую начитанность по-немецки и весьма либеральный образ мыслей и долго все возился с Гервинусом, начиная о нем статьи и не кончая их.
Правда, как писатель-беллетрист я почти что ничего не сделал более крупного, но как газетный сотрудник я
был еще деятельнее, чем в Париже, и мои фельетоны в"Голосе"(более под псевдонимом 666) получили такой оттенок мыслительных и социальных симпатий, что им я
был обязан тем
желанием, которое А.И.Герцен сам выражал Вырубову, — познакомить нас в сезон 1869–1870 года в Париже, и той близостью, какая установилась тогда между нами.
Настроение А.И. продолжало
быть и тогда революционным, но он ни в чем не проявлял уже
желания стать во главе движения, имеющего чисто подпольный характер. Своей же трибуны как публицист он себе еще не нашел, но не переставал писать каждый день и любил повторять, что в его лета нет уже больше сна, как часов шесть-семь в день, почему он и просыпался и летом и зимой очень рано и сейчас же брался за перо. Но после завтрака он уже не работал и много ходил по Парижу.
Полвека и даже больше проходит в моей памяти, когда я сближаю те личности и фигуры, которые все уже кончили жизнь: иные — на каторге, другие — на чужбине. Судьба их
была разная: одни умирали в Сибири колодниками (как, например, М.Л.Михайлов); а другие не
были даже беглецами, изгнанниками (как Г.Н.Вырубов), но все-таки доживали вне отечества, превратившись в «граждан» чужой страны, хотя и по собственному выбору и
желанию, без всякой кары со стороны русского правительства.
Тема этой беседы
была;
желание показать публике, что Добролюбов не
был нисколько выучеником его, Чернышевского, что он очень быстро занял в"Современнике"самостоятельное положение.
Неточные совпадения
Городничий. Также, если
будет ваше
желание, оттуда в уездное училище, осмотреть порядок, в каком преподаются у нас науки.
Коли вы больше спросите, // И раз и два — исполнится // По вашему
желанию, // А в третий
быть беде!» // И улетела пеночка // С своим родимым птенчиком, // А мужики гуськом // К дороге потянулися // Искать столба тридцатого.
Стародум. Фенелона? Автора Телемака? Хорошо. Я не знаю твоей книжки, однако читай ее, читай. Кто написал Телемака, тот пером своим нравов развращать не станет. Я боюсь для вас нынешних мудрецов. Мне случилось читать из них все то, что переведено по-русски. Они, правда, искореняют сильно предрассудки, да воротят с корню добродетель. Сядем. (Оба сели.) Мое сердечное
желание видеть тебя столько счастливу, сколько в свете
быть возможно.
«Откуда взял я это? Разумом, что ли, дошел я до того, что надо любить ближнего и не душить его? Мне сказали это в детстве, и я радостно поверил, потому что мне сказали то, что
было у меня в душе. А кто открыл это? Не разум. Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтобы душить всех, мешающих удовлетворению моих
желаний. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно».
— Это наша аристократия, князь! — с
желанием быть насмешливым сказал московский полковник, который
был в претензии на госпожу Шталь за то, что она не
была с ним знакома.