Неточные совпадения
По мере удаления от предметов, связанных
с тяжелыми воспоминаниями, наполнявшими до сей поры
мое воображение, воспоминания эти теряют свою силу и быстро заменяются отрадным чувством сознания жизни, полной силы, свежести и надежды.
Не могу выразить чувства холодного ужаса, охватившего
мою душу в эту минуту. Дрожь пробегала по
моим волосам, а глаза
с бессмыслием страха были устремлены на нищего…
— Будто я странная? — отвечала Катенька
с одушевлением, которое доказывало, что
мое замечание интересовало ее, — я совсем не странная.
Бедными, по
моим тогдашним понятиям, могли быть только нищие и мужики, и это понятие бедности я никак не мог соединить в своем воображении
с грациозной, хорошенькой Катей.
Случалось ли вам, читатель, в известную пору жизни, вдруг замечать, что ваш взгляд на вещи совершенно изменяется, как будто все предметы, которые вы видели до тех пор, вдруг повернулись к вам другой, неизвестной еще стороной? Такого рода моральная перемена произошла во мне в первый раз во время нашего путешествия,
с которого я и считаю начало
моего отрочества.
С приездом в Москву перемена
моего взгляда на предметы, лица и свое отношение к ним стала еще ощутительнее.
Мне было неловко видеть ее печаль при свидании
с нами; я сознавал, что мы сами по себе ничто в ее глазах, что мы ей дороги только как воспоминание, я чувствовал, что в каждом поцелуе, которыми она покрывала
мои щеки, выражалась одна мысль: ее нет, она умерла, я не увижу ее больше!
Папа, который в Москве почти совсем не занимался нами и
с вечно озабоченным лицом только к обеду приходил к нам, в черном сюртуке или фраке, — вместе
с своими большими выпущенными воротничками рубашки, халатом, старостами, приказчиками, прогулками на гумно и охотой, много потерял в
моих глазах.
— Сделай милость, никогда не смей прикасаться к
моим вещам, — сказал он, составляя куски разбитого флакончика и
с сокрушением глядя на них.
С тех пор как помню себя, помню я и Машу в нашем доме, и никогда, до случая, переменившего совершенно
мой взгляд на нее, и про который я расскажу сейчас, — я не обращал на нее ни малейшего внимания.
Иногда, притаившись за дверью, я
с тяжелым чувством зависти и ревности слушал возню, которая поднималась в девичьей, и мне приходило в голову: каково бы было
мое положение, ежели бы я пришел на верх и, так же как Володя, захотел бы поцеловать Машу? что бы я сказал
с своим широким носом и торчавшими вихрами, когда бы она спросила у меня, чего мне нужно?
— Да, Николенька, — продолжал он, заметив выражение непритворного участия,
с которым я смотрел на него, —
моя судьба быть несчастливым
с самого
моего детства и по гробовую доску.
— Я был нешаслив ишо во чрева
моей матрри. Das Unglück verfolgte mich schon im Schosse meiner Mutter! — повторил он еще
с большим чувством.
Когда мне минуло четырнадцать лет и я мог идти к причастию,
моя маменька сказала
моему папеньке: „Карл стал большой мальчик, Густав; что мы будем
с ним делать?“ И папенька сказал: „Я не знаю“.
Мне нечего было терять, я прокашлялся и начал врать все, что только мне приходило в голову. Учитель молчал, сметая со стола пыль перышком, которое он у меня отнял, пристально смотрел мимо
моего уха и приговаривал: «Хорошо-с, очень хорошо-с». Я чувствовал, что ничего не знаю, выражаюсь совсем не так, как следует, и мне страшно больно было видеть, что учитель не останавливает и не поправляет меня.
— Что
с тобой делается? — сказал, подходя ко мне, Володя,
с ужасом и удивлением видевший
мой поступок.
Но в это время St.-Jérôme,
с решительным и бледным лицом, снова подошел ко мне, и не успел я приготовиться к защите, как он уже сильным движением, как тисками, сжал
мои обе руки и потащил куда-то.
Я не плакал, но что-то тяжелое, как камень, лежало у меня на сердце. Мысли и представления
с усиленной быстротой проходили в
моем расстроенном воображении; но воспоминание о несчастии, постигшем меня, беспрестанно прерывало их причудливую цепь, и я снова входил в безвыходный лабиринт неизвестности о предстоящей мне участи, отчаяния и страха.
Мне отрадно думать, что я несчастен не потому, что виноват, но потому, что такова
моя судьба
с самого
моего рождения и что участь
моя похожа на участь несчастного Карла Иваныча.
В то время как я был углублен в разрешение этого вопроса, в замке
моей темницы повернулся ключ, и Jérôme
с суровым официальным лицом вошел в комнату.
— Да,
мой милый, — сказала она после довольно продолжительного молчания, во время которого она осмотрела меня
с ног до головы таким взглядом, что я не знал, куда девать свои глаза и руки, — могу сказать, что вы очень цените
мою любовь и составляете для меня истинное утешение.
— А, не знаешь, что на тебя нашло, не знаешь, не знаешь, не знаешь, не знаешь, — повторял он,
с каждым словом потрясая
мое ухо, — будешь вперед совать нос, куда не следует, будешь? будешь?
Когда я проснулся, было уже очень поздно, одна свечка горела около
моей кровати, и в комнате сидели наш домашний доктор, Мими и Любочка. По лицам их заметно было, что боялись за
мое здоровье. Я же чувствовал себя так хорошо и легко после двенадцатичасового сна, что сейчас бы вскочил
с постели, ежели бы мне не неприятно было расстроить их уверенность в том, что я очень болен.
Вот лежанка, на которой стоят утюг, картонная кукла
с разбитым носом, лоханка, рукомойник; вот окно, на котором в беспорядке валяются кусочек черного воска, моток шелку, откушенный зеленый огурец и конфетная коробочка, вот и большой красный стол, на котором, на начатом шитье, лежит кирпич, обшитый ситцем, и за которым сидит она в
моем любимом розовом холстинковом платье и голубой косынке, особенно привлекающей
мое внимание.
— Издохну скоро, вот какое
мое здоровье, — еще
с большим гневом, во весь рот прокричала Агафья Михайловна.
Долго я смотрел на Машу, которая, лежа на сундуке, утирала слезы своей косынкой, и, всячески стараясь изменять свой взгляд на Василья, я хотел найти ту точку зрения,
с которой он мог казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на то, что я искренно сочувствовал ее печали, я никак не мог постигнуть, каким образом такое очаровательное создание, каким казалась Маша в
моих глазах, могло любить Василья.
«Когда я буду большой, — рассуждал я сам
с собой, вернувшись к себе на верх, — Петровское достанется мне, и Василий и Маша будут
мои крепостные.
Такого рода глубокий след оставила в
моей душе мысль о пожертвовании своего чувства в пользу счастья Маши, которое она могла найти только в супружестве
с Васильем.
Мысли эти представлялись
моему уму
с такою ясностью и поразительностью, что я даже старался применять их к жизни, воображая, что я первый открываю такие великие и полезные истины.
Это рассуждение, казавшееся мне чрезвычайно новым и ясным и которого связь я
с трудом могу уловить теперь, — понравилось мне чрезвычайно, и я, взяв лист бумаги, вздумал письменно изложить его, но при этом в голову
мою набралась вдруг такая бездна мыслей, что я принужден был встать и пройтись по комнате.
Одним словом, я сошелся
с Шеллингом в убеждении, что существуют не предметы, а
мое отношение к ним.
Однако философские открытия, которые я делал, чрезвычайно льстили
моему самолюбию: я часто воображал себя великим человеком, открывающим для блага всего человечества новые истины, и
с гордым сознанием своего достоинства смотрел на остальных смертных; но, странно, приходя в столкновение
с этими смертными, я робел перед каждым, и чем выше ставил себя в собственном мнении, тем менее был способен
с другими не только выказывать сознание собственного достоинства, но не мог даже привыкнуть не стыдиться за каждое свое самое простое слово и движение.
Не стану час за часом следить за своими воспоминаниями, но брошу быстрый взгляд на главнейшие из них
с того времени, до которого я довел свое повествование, и до сближения
моего с необыкновенным человеком, имевшим решительное и благотворное влияние на
мой характер и направление.
Вообще он понемногу спускается в
моих глазах
с той недосягаемой высоты, на которую его ставило детское воображение.
Когда Любочка сердилась и говорила: «целый век не пускают», это слово целый век, которое имела тоже привычку говорить maman, она выговаривала так, что, казалось, слышал ее, как-то протяжно: це-е-лый век; но необыкновеннее всего было это сходство в игре ее на фортепьяно и во всех приемах при этом: она так же оправляла платье, так же поворачивала листы левой рукой сверху, так же
с досады кулаком била по клавишам, когда долго не удавался трудный пассаж, и говорила: «ах, бог
мой!», и та же неуловимая нежность и отчетливость игры, той прекрасной фильдовской игры, так хорошо названной jeu perlé, [блистательной игрой (фр.).] прелести которой не могли заставить забыть все фокус-покусы новейших пьянистов.
— Нет, друг
мой, играй почаще, — сказал он дрожащим от волнения голосом, — коли бы ты знала, как мне хорошо поплакать
с тобой…
Но характер, гордое и церемонное обращение ее со всеми домашними, а в особенности
с папа, нисколько не изменились; она точно так же растягивает слова, поднимает брови и говорит: «
Мой милый».
— Знаете, отчего мы так сошлись
с вами, — сказал он, добродушным и умным взглядом отвечая на
мое признание, — отчего я вас люблю больше, чем людей,
с которыми больше знаком и
с которыми у меня больше общего? Я сейчас решил это. У вас есть удивительное, редкое качество — откровенность.