Неточные совпадения
Редко провел я несколько дней — не
скажу весело: мне еще как-то совестно было предаваться веселью, — но
так приятно, хорошо, как четыре дня нашего путешествия.
Ежели бы, когда Володе в первый раз сделали голландские рубашки со складками, я
сказал прямо, что мне весьма досадно не иметь
таких, я уверен, что мне стало бы легче и не казалось бы всякий раз, когда он оправлял воротнички, что он делает это для того только, чтобы оскорбить меня.
Иногда, притаившись за дверью, я с тяжелым чувством зависти и ревности слушал возню, которая поднималась в девичьей, и мне приходило в голову: каково бы было мое положение, ежели бы я пришел на верх и,
так же как Володя, захотел бы поцеловать Машу? что бы я
сказал с своим широким носом и торчавшими вихрами, когда бы она спросила у меня, чего мне нужно?
Гаша подошла к шифоньерке, выдвинула ящик и
так сильно хлопнула им, что стекла задрожали в комнате. Бабушка грозно оглянулась на всех нас и продолжала пристально следить за всеми движениями горничной. Когда она подала ей, как мне показалось, тот же самый платок, бабушка
сказала...
— Ежели вы не хотите мне служить, моя милая, вы бы
так и
сказали: я бы давно вас отпустила.
— Папенька! — я
сказал, — не говорите
так, что «у вас был один сын, и вы с тем должны расстаться», у меня сердце хочет выпрыгнуть, когда я этого слышу. Брат Johann не будет служить — я буду Soldat!.. Карл здесь никому не нужен, и Карл будет Soldat.
«Молодой человек, — он
сказал, — куда вы идете
так поздно?» Я
сказал: «Я иду в Франкфурт».
Я полтора года жил на канатной фабрике, и мой хозяин
так полюбил меня, что не хотел пустить. И мне было хорошо. Я был тогда красивый мужчина, я был молодой, высокий рост, голубые глаза, римский нос… и Madam L… (я не могу
сказать ее имени), жена моего хозяина, была молоденькая, хорошенькая дама. И она полюбила меня.
Я его поцеловал, и он
сказал: «Karlchen! я
так люблю вас, что не могу больше терпеть», — и он весь задрожал».
— Нет, это уж ни на что не похоже! —
сказала Мими. — Что вы здесь делали? — Я помолчал. — Нет, это
так не останется, — повторила она, постукивая щиколками пальцев о перила лестницы, — я все расскажу графине.
— Сначала вы мне
скажете о причинах, побудивших короля французского взять крест, —
сказал он, поднимая брови и указывая пальцем на чернильницу, — потом объясните мне общие характеристические черты этого похода, — прибавил он, делая всей кистью движение
такое, как будто хотел поймать что-нибудь, — и, наконец, влияние этого похода на европейские государства вообще, —
сказал он, ударяя тетрадями по левой стороне стола, — и на французское королевство в особенности, — заключил он, ударяя по правой стороне стола и склоняя голову направо.
Я решительно замялся, не
сказал ни слова больше и чувствовал, что ежели этот злодей-учитель хоть год целый будет молчать и вопросительно смотреть на меня, я все-таки не в состоянии буду произнести более ни одного звука. Учитель минуты три смотрел на меня, потом вдруг проявил в своем лице выражение глубокой печали и чувствительным голосом
сказал Володе, который в это время вошел в комнату...
— Нет, — отвечал он, понимая уже, что я хотел
сказать ему, —
так нельзя учиться. Я не хочу даром денег брать.
— Чем человека посылать, поди-ка лучше ты, Коко, —
сказал он мне. — Ключи лежат на большом столе в раковине, знаешь?..
Так возьми их и самым большим ключом отопри второй ящик направо. Там найдешь коробочку, конфеты в бумаге и принесешь все сюда.
Под влиянием
такого же внутреннего волнения и отсутствия размышления, когда St.-Jérôme сошел вниз и
сказал мне, что я не имею права здесь быть нынче за то, что
так дурно вел себя и учился, чтобы я сейчас же шел на верх, я показал ему язык и
сказал, что не пойду отсюда.
Он
сказал это
так громко, что все слышали его слова. Кровь с необыкновенной силой прилила к моему сердцу; я почувствовал, как крепко оно билось, как краска сходила с моего лица и как совершенно невольно затряслись мои губы. Я должен был быть страшен в эту минуту, потому что St.-Jérôme, избегая моего взгляда, быстро подошел ко мне и схватил за руку; но только что я почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось
так дурно, что я, не помня себя от злобы, вырвал руку и из всех моих детских сил ударил его.
Я убью его“, —
так и
сказать: „Папа, я убью его“.
«Я, кажется, не забывал молиться утром и вечером,
так за что же я страдаю?» Положительно могу
сказать, что первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим меня во время отрочества, был сделан мною теперь, не потому, чтобы несчастие побудило меня к ропоту и неверию, но потому, что мысль о несправедливости провидения, пришедшая мне в голову в эту пору совершенного душевного расстройства и суточного уединения, как дурное зерно, после дождя упавшее на рыхлую землю, с быстротой стало разрастаться и пускать корни.
Я хотел было почистить рукава курточки, запачкавшиеся мелом, прежде чем выйти из комнаты, но St.-Jérôme
сказал мне, что это совершенно бесполезно, как будто я находился уже в
таком жалком нравственном положении, что о наружном своем виде не стоило и заботиться.
— Да, мой милый, —
сказала она после довольно продолжительного молчания, во время которого она осмотрела меня с ног до головы
таким взглядом, что я не знал, куда девать свои глаза и руки, — могу
сказать, что вы очень цените мою любовь и составляете для меня истинное утешение.
— C’est ainsi que vous obéissez а votre second mère, c’est ainsi que vous reconnaissez ses bontés, [Так-то вы повинуетесь своей второй матери, так-то вы отплачиваете за ее доброту (фр.).] —
сказал St.-Jérôme трагическим голосом, — а genoux! [на колени! (фр.)]
— Надо покорным быть, —
сказала Маша, скусывая нитку, — а вы
так все…
— Да и сделаю ж я один конец, — продолжал Василий, ближе подсаживаясь к Маше, как только Надежа вышла из комнаты, — либо пойду прямо к графине,
скажу: «
так и
так», либо уж… брошу все, убегу на край света, ей-богу.
—
Так, —
сказал я и, замечая, что разговор не клеится, взял книгу и начал читать.
—
Так что же, по-вашему, самолюбие? —
сказал Нехлюдов, улыбаясь несколько презрительно, как мне показалось.
— Неужели вы в самом деле
так думаете? —
сказал Нехлюдов, пристально вглядываясь в меня.
— Вот я никак не думал, чтобы вы были
так умны! —
сказал он мне с
такой добродушной, милой улыбкой, что вдруг мне показалось, что я чрезвычайно счастлив.
В метафизических рассуждениях, которые бывали одним из главных предметов наших разговоров, я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другой и, становясь все более и более отвлеченными, доходят, наконец, до
такой степени туманности, что не видишь возможности выразить их и, полагая
сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое.
— Может быть, — отвечал он, усаживаясь подле меня, — но ежели я и догадываюсь, то не могу
сказать отчего, а вы
так можете, —
сказал он.
— Знаете, отчего мы
так сошлись с вами, —
сказал он, добродушным и умным взглядом отвечая на мое признание, — отчего я вас люблю больше, чем людей, с которыми больше знаком и с которыми у меня больше общего? Я сейчас решил это. У вас есть удивительное, редкое качество — откровенность.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? //
Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Латынь из моды вышла ныне: //
Так, если правду вам
сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Сначала все к нему езжали; // Но
так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь
таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не
скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит
так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.