Неточные совпадения
— Не-ет! Это
только так кажется сначала. Она важная, но совсем
не сердитая; напротив, очень добрая, веселая. Коли бы ты видела, какой бал был в ее именины!
— Нет, дай мне договорить, — перебил я, уже начиная ощущать легкое щекотанье в носу, предшествующее слезам, которые всегда навертывались мне на глаза, когда я высказывал давно сдержанную задушевную мысль, — ты удаляешься от нас, разговариваешь
только с Мими, как будто
не хочешь нас знать.
Бедными, по моим тогдашним понятиям, могли быть
только нищие и мужики, и это понятие бедности я никак
не мог соединить в своем воображении с грациозной, хорошенькой Катей.
Мне было неловко видеть ее печаль при свидании с нами; я сознавал, что мы сами по себе ничто в ее глазах, что мы ей дороги
только как воспоминание, я чувствовал, что в каждом поцелуе, которыми она покрывала мои щеки, выражалась одна мысль: ее нет, она умерла, я
не увижу ее больше!
Папа, который в Москве почти совсем
не занимался нами и с вечно озабоченным лицом
только к обеду приходил к нам, в черном сюртуке или фраке, — вместе с своими большими выпущенными воротничками рубашки, халатом, старостами, приказчиками, прогулками на гумно и охотой, много потерял в моих глазах.
Ежели бы, когда Володе в первый раз сделали голландские рубашки со складками, я сказал прямо, что мне весьма досадно
не иметь таких, я уверен, что мне стало бы легче и
не казалось бы всякий раз, когда он оправлял воротнички, что он делает это для того
только, чтобы оскорбить меня.
Чтобы
не ошибиться, скажу
только, что она была необыкновенно бела, роскошно развита и была женщина; а мне было четырнадцать лет.
Иногда я слышал, как Маша говорила Володе: «Вот наказанье! что же вы в самом деле пристали ко мне, идите отсюда, шалун этакой… отчего Николай Петрович никогда
не ходит сюда и
не дурачится…» Она
не знала, что Николай Петрович сидит в эту минуту под лестницею и все на свете готов отдать, чтобы
только быть на месте шалуна Володи.
— И прекрасно сделаешь, мой друг, — сказала бабушка уже
не тем недовольным голосом, которым говорила прежде. — St.-Jérôme, по крайней мере, gouverneur, который поймет, как нужно вести des enfants de bonne maison, [детей из хорошей семьи (фр.).] a
не простой menin, дядька, который годен
только на то, чтобы водить их гулять.
Была ли это действительно его история или произведение фантазии, родившееся во время его одинокой жизни в нашем доме, которому он и сам начал верить от частого повторения, или он
только украсил фантастическими фактами действительные события своей жизни —
не решил еще я до сих пор.
Мне нечего было терять, я прокашлялся и начал врать все, что
только мне приходило в голову. Учитель молчал, сметая со стола пыль перышком, которое он у меня отнял, пристально смотрел мимо моего уха и приговаривал: «Хорошо-с, очень хорошо-с». Я чувствовал, что ничего
не знаю, выражаюсь совсем
не так, как следует, и мне страшно больно было видеть, что учитель
не останавливает и
не поправляет меня.
Он понимал, что меня нужно было спасти хотя на нынешний день. Пускай накажут,
только бы
не нынче, когда у нас гости.
Под влиянием этого чувства я как можно скорее хотел закрыть портфель, но мне, видно, суждено было испытать всевозможные несчастия в этот достопамятный день: вложив ключик в замочную скважину, я повернул его
не в ту сторону; воображая, что замок заперт, я вынул ключ, и — о ужас! — у меня в руках была
только головка ключика.
Вследствие такого любезного намерения, как
только гувернантка вернулась в комнату, я принялся галопировать вокруг нее и продолжал эти эволюции до тех пор, пока
не нашел удобной минуты снова зацепить каблуком за ее юбку и оборвать.
Но я находился в раздраженном состоянии человека, проигравшего более того, что у него есть в кармане, который боится счесть свою запись и продолжает ставить отчаянные карты уже без надежды отыграться, а
только для того, чтобы
не давать самому себе времени опомниться. Я дерзко улыбнулся и ушел от него.
Я вдруг почувствовал презрение ко всему женскому полу вообще и к Сонечке в особенности; начал уверять себя, что ничего веселого нет в этих играх, что они приличны
только девчонкам, и мне чрезвычайно захотелось буянить и сделать какую-нибудь такую молодецкую штуку, которая бы всех удивила. Случай
не замедлил представиться.
Он сказал это так громко, что все слышали его слова. Кровь с необыкновенной силой прилила к моему сердцу; я почувствовал, как крепко оно билось, как краска сходила с моего лица и как совершенно невольно затряслись мои губы. Я должен был быть страшен в эту минуту, потому что St.-Jérôme, избегая моего взгляда, быстро подошел ко мне и схватил за руку; но
только что я почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось так дурно, что я,
не помня себя от злобы, вырвал руку и из всех моих детских сил ударил его.
Я ночевал в чулане, и никто
не приходил ко мне;
только на другой день, то есть в воскресенье, меня перевели в маленькую комнатку, подле классной, и опять заперли.
Ежели бы мне
не прислали розанчиков, то значило бы, что меня наказывают заточением, но теперь выходило, что я еще
не наказан, что я
только удален от других, как вредный человек, а что наказание впереди.
Только что St.-Jérôme, сказав мне, чтобы я шел в свою комнату, спустился вниз, — я,
не отдавая себе отчета в том, что я делаю, побежал по большой лестнице, ведущей на улицу.
Хотел ли я убежать совсем из дома или утопиться,
не помню; знаю
только, что, закрыв лицо руками, чтобы
не видать никого, я бежал все дальше и дальше по лестнице.
Несмотря на то, что я ощущал сильнейшую боль в ухе, я
не плакал, а испытывал приятное моральное чувство.
Только что папа выпустил мое ухо, я схватил его руку и со слезами принялся покрывать ее поцелуями.
Да, это было настоящее чувство ненависти,
не той ненависти, про которую
только пишут в романах и в которую я
не верю, ненависти, которая будто находит наслаждение в делании зла человеку, но той ненависти, которая внушает вам непреодолимое отвращение к человеку, заслуживающему, однако, ваше уважение, делает для вас противными его волоса, шею, походку, звук голоса, все его члены, все его движения и вместе с тем какой-то непонятной силой притягивает вас к нему и с беспокойным вниманием заставляет следить за малейшими его поступками.
Другой раз, вспомнив вдруг, что смерть ожидает меня каждый час, каждую минуту, я решил,
не понимая, как
не поняли того до сих пор люди, что человек
не может быть иначе счастлив, как пользуясь настоящим и
не помышляя о будущем, — и я дня три, под влиянием этой мысли, бросил уроки и занимался
только тем, что, лежа на постели, наслаждался чтением какого-нибудь романа и едою пряников с кроновским медом, которые я покупал на последние деньги.
Я воображал, что, кроме меня, никого и ничего
не существует во всем мире, что предметы
не предметы, а образы, являющиеся
только тогда, когда я на них обращаю внимание, и что, как скоро я перестаю думать о них, образы эти тотчас же исчезают.
Володя
только к обеду сходит вниз, а целые дни и даже вечера проводит на верху за занятиями,
не по принуждению, а по собственному желанию.
Он обедает, однако, регулярно дома и после обеда по-прежнему усаживается в диванной и о чем-то вечно таинственно беседует с Катенькой; но сколько я могу слышать — как
не принимающий участия в их разговорах, — они толкуют
только о героях и героинях прочитанных романов, о ревности, о любви; и я никак
не могу понять, что они могут находить занимательного в таких разговорах и почему они так тонко улыбаются и горячо спорят.
Катеньке шестнадцать лет; она выросла; угловатость форм, застенчивость и неловкость движений, свойственные девочке в переходном возрасте, уступили место гармонической свежести и грациозности
только что распустившегося цветка; но она
не переменилась.
Хорошего во всей ее фигуре
только глаза; и глаза эти действительно прекрасны — большие, черные, и с таким неопределимо приятным выражением важности и наивности, что они
не могут
не остановить внимания.
Нехлюдов был нехорош собой: маленькие серые глаза, невысокий крутой лоб, непропорциональная длина рук и ног
не могли быть названы красивыми чертами. Хорошего было в нем
только — необыкновенно высокий рост, нежный цвет лица и прекрасные зубы. Но лицо это получало такой оригинальный и энергический характер от узких, блестящих глаз и переменчивого, то строгого, то детски-неопределенного выражения улыбки, что нельзя было
не заметить его.
Я знал, что Володе очень хотелось ехать в театр, куда его звал Дубков; что он отказывался потому
только, что у него
не было денег, и что он вышел затем, чтобы у дворецкого достать взаймы пять рублей до будущего жалованья.
— Уж я
не знаю, справедливо ли, или нет,
только никто, кроме меня,
не признается; я убежден, что я умнее всех на свете, и уверен, что вы тоже уверены в этом.
С той поры между мной и Дмитрием Нехлюдовым установились довольно странные, но чрезвычайно приятные отношения. При посторонних он
не обращал на меня почти никакого внимания; но как
только случалось нам быть одним, мы усаживались в уютный уголок и начинали рассуждать, забывая все и
не замечая, как летит время.
Как-то раз, во время масленицы, Нехлюдов был так занят разными удовольствиями, что хотя несколько раз на день заезжал к нам, но ни разу
не поговорил со мной, и меня это так оскорбило, что снова он мне показался гордым и неприятным человеком. Я ждал
только случая, чтобы показать ему, что нисколько
не дорожу его обществом и
не имею к нему никакой особенной привязанности.
Неточные совпадения
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
— Да что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он, что Селифан подгулял.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Пономарев, бестия, так раскланивался, говорит: «Для вас
только, всю ярмарку, говорит, обыщите,
не найдете такого».
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им
только то, что они наверное никак
не знают, что такое Чичиков, а что, однако же, Чичиков что-нибудь да должен быть непременно.