Неточные совпадения
Две секунды, и лица, на расстоянии двух аршин, приветливо, любопытно смотревшие на нас, уже промелькнули, и как-то странно
кажется, что эти лица не имеют со
мной ничего общего и что их никогда, может быть, не увидишь больше.
Вы богаты — мы бедны: эти слова и понятия, связанные с ними,
показались мне необыкновенно странны.
Карл Иваныч, которого бабушка называла дядькой и который вдруг, бог знает зачем, вздумал заменить свою почтенную, знакомую
мне лысину рыжим париком с нитяным пробором почти посередине головы,
показался мне так странен и смешон, что
я удивлялся, как мог
я прежде не замечать этого.
Мне даже
казалось, что Володя сам сознает свое первенство и гордится им.
Ежели бы, когда Володе в первый раз сделали голландские рубашки со складками,
я сказал прямо, что
мне весьма досадно не иметь таких,
я уверен, что
мне стало бы легче и не
казалось бы всякий раз, когда он оправлял воротнички, что он делает это для того только, чтобы оскорбить
меня.
Меня мучило больше всего то, что Володя, как
мне иногда
казалось, понимал
меня, но старался скрывать это.
Как будто, поднимаясь все выше и выше, что-то вдруг стало давить
меня в груди и захватывать дыхание; но это продолжалось только одну секунду: на глазах
показались слезы, и
мне стало легче.
— Прекрасно, мой милый; вы,
кажется, знаете, что
я всегда совершенно здорова, — отвечала бабушка таким тоном, как будто вопрос папа был самый неуместный и оскорбительный вопрос. — Что ж, хотите вы
мне дать чистый платок? — продолжала она, обращаясь к Гаше.
— Это не резон; он всегда должен быть здесь. Дети не мои, а ваши, и
я не имею права советовать вам, потому что вы умнее
меня, — продолжала бабушка, — но,
кажется, пора бы для них нанять гувернера, а не дядьку, немецкого мужика. Да, глупого мужика, который их ничему научить не может, кроме дурным манерам и тирольским песням. Очень нужно,
я вас спрашиваю, детям уметь петь тирольские песни. Впрочем, теперь некому об этом подумать, и вы можете делать, как хотите.
— Дай бог, дай бог… а то
я ровно ничего не знаю… однако,
кажется, вон он идет, — прибавил
я печальным голосом.
За прошедший урок истории, которая всегда
казалась мне самым скучным, тяжелым предметом, Лебедев жаловался на
меня St.-Jérôme’у и в тетради баллов поставил
мне два, что считалось очень дурным. St.-Jérôme тогда еще сказал
мне, что ежели в следующий урок
я получу меньше трех, то буду строго наказан. Теперь-то предстоял этот следующий урок, и, признаюсь,
я сильно трусил.
Я так увлекся перечитыванием незнакомого
мне урока, что послышавшийся в передней стук снимания калош внезапно поразил
меня. Едва успел
я оглянуться, как в дверях
показалось рябое, отвратительное для
меня лицо и слишком знакомая неуклюжая фигура учителя в синем застегнутом фраке с учеными пуговицами.
-Jérôme, заметив, должно быть, мои проделки, подошел ко
мне и, нахмурив брови (чего
я терпеть не мог), сказал, что
я,
кажется, не к добру развеселился и что ежели
я не буду скромнее, то, несмотря на праздник, он заставит
меня раскаяться.
Сонечка же,
казалось, так была занята Сережей Ивиным, что
я не существовал для нее вовсе.
Сначала внизу и вокруг
меня царствовала совершенная тишина, или, по крайней мере,
мне так
казалось от слишком сильного внутреннего волнения, но мало-помалу
я стал разбирать различные звуки.
«
Я должен быть не сын моей матери и моего отца, не брат Володи, а несчастный сирота, подкидыш, взятый из милости», — говорю
я сам себе, и нелепая мысль эта не только доставляет
мне какое-то грустное утешение, но даже
кажется совершенно правдоподобною.
«
Я,
кажется, не забывал молиться утром и вечером, так за что же
я страдаю?» Положительно могу сказать, что первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим
меня во время отрочества, был сделан
мною теперь, не потому, чтобы несчастие побудило
меня к ропоту и неверию, но потому, что мысль о несправедливости провидения, пришедшая
мне в голову в эту пору совершенного душевного расстройства и суточного уединения, как дурное зерно, после дождя упавшее на рыхлую землю, с быстротой стало разрастаться и пускать корни.
«Ежели это точно ты, — говорю
я, — то
покажись мне лучше, чтобы
я мог обнять тебя».
Несмотря на то, что с того времени St.-Jérôme, как
казалось, махнул на
меня рукою, почти не занимался
мною,
я не мог привыкнуть смотреть на него равнодушно.
Долго
я смотрел на Машу, которая, лежа на сундуке, утирала слезы своей косынкой, и, всячески стараясь изменять свой взгляд на Василья,
я хотел найти ту точку зрения, с которой он мог
казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на то, что
я искренно сочувствовал ее печали,
я никак не мог постигнуть, каким образом такое очаровательное создание, каким
казалась Маша в моих глазах, могло любить Василья.
Володя на днях поступает в университет, учители уже ходят к нему отдельно, и
я с завистью и невольным уважением слушаю, как он, бойко постукивая мелом о черную доску, толкует о функциях, синусах, координатах и т. п., которые
кажутся мне выражениями недосягаемой премудрости.
Я гораздо ниже ростом Володи, широкоплеч и мясист, по-прежнему дурен и по-прежнему мучусь этим.
Я стараюсь
казаться оригиналом. Одно утешает
меня: это то, что про
меня папа сказал как-то, что у
меня умная рожа, и
я вполне верю в это.
— Какой тут excès d’amour propre! — отвечал Нехлюдов, задетый за живое. — Напротив,
я стыдлив оттого, что у
меня слишком мало amour propre;
мне все
кажется, напротив, что со
мной неприятно, скучно… от этого…
Само собою разумеется, что под влиянием Нехлюдова
я невольно усвоил и его направление, сущность которого составляло восторженное обожание идеала добродетели и убеждение в назначении человека постоянно совершенствоваться. Тогда исправить все человечество, уничтожить все пороки и несчастия людские
казалось удобоисполнимою вещью, — очень легко и просто
казалось исправить самого себя, усвоить все добродетели и быть счастливым…
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
Среди поклонников послушных // Других причудниц
я видал, // Самолюбиво равнодушных // Для вздохов страстных и похвал. // И что ж нашел
я с изумленьем? // Они, суровым поведеньем // Пугая робкую любовь, // Ее привлечь умели вновь, // По крайней мере сожаленьем, // По крайней мере звук речей //
Казался иногда нежней, // И с легковерным ослепленьем // Опять любовник молодой // Бежал за милой суетой.
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.