Неточные совпадения
Она со временем определит это. Если же спросить, чем руководствоваться
в определении законности и незаконности потребностей? то на это смело отвечают: изучением потребностей. Но слово потребность имеет только два значения: или
условие существования, а
условий существования каждого предмета бесчисленное количество, и потому все
условия не могут быть изучены, или требование блага живым существом, познаваемое и определяемое только сознанием и потому еще менее могущее быть изученным опытной наукой.
Но мало того: если даже человек и поставлен
в такие выгодные
условия, что он может успешно бороться с другими личностями, не боясь за свою, очень скоро и разум и опыт показывают ему, что даже те подобия блага, которые он урывает из жизни,
в виде наслаждений личности, не — блага, а как будто только образчики блага, данные ему только для того, чтобы он еще живее чувствовал страдания, всегда связанные с наслаждениями.
Различие для нас рождения разумного сознания от видимого нами плотского зарождения
в том, что, тогда как
в плотском рождении мы видим во времени и пространстве, из чего и как и когда и что рождается из зародыша, знаем, что зерно есть плод, что из зерна при известных
условиях выйдет растение, что на нем будет цвет и потом плод такой же, как зерно (
в глазах наших совершается весь круговорот жизни), — рост разумного сознания мы не видим во времени, не видим круговорота его.
Ложное познание, не имея
в виду этого главного предмета знания, направляет свои силы на изучение животного существования прошедших и современных людей и на изучение
условий существования человека вообще, как животного. Ему представляется, что из этих изучений может быть найдено и руководство для блага жизни человеческой.
Знают или не знают люди о законе изменения их существования, закон этот совершается точно так же, как совершается изменение
в жизни кротов и бобров вследствии тех
условий,
в которых они находятся.
В знании нашей животной личности уже являются пространственные и временные
условия, видимые, осязаемые, наблюдаемые, но недоступные нашему пониманию.
Насколько жизнь этих личностей сближается с законами нашей жизни, стремления к благу и подчинения закону разума, настолько мы знаем их; насколько она проявляется
в пространственных и временных
условиях, настолько мы не знаем их.
Временные и пространственные
условия,
в которых находится животная личность человека, не могут влиять на жизнь истинную, состоящую
в подчинении животной личности разумному сознанию.
И глядя так на проявление
в себе разумного сознания, человек спрашивает себя, когда и при каких
условиях проявлялось
в нем его разумное сознание.
Понимая свою жизнь только как животное существование, определяемое пространственными и временными
условиями, человек и пробуждение и деятельность разумного сознания хочет измерять тою же меркой: он спрашивает себя — когда, сколько времени,
в каких
условиях я находился
в обладании разумным сознанием?
Обыкновенно думают и говорят, что отречение от блага личности есть подвиг, достоинство человека. Отречение от блага личности — не достоинство, не подвиг, а неизбежное
условие жизни человека.
В то же время, как человек сознает себя личностью, отделенной от всего мира, он познает и другие личности отделенными от всего мира, и их связь между собою, и призрачность блага своей личности, и одну действительность блага только такого, которое могло бы удовлетворять его разумное сознание.
Можно перечислять до конца дней, не перечислив всего,
в чем могут состоять потребности личного существования человека. Потребностями могут быть все
условия существования, а
условий существования бесчисленное множество.
Отрекаться нельзя и не нужно отрекаться от личности, как и от всех тех
условий,
в которых существует человек; но можно и должно не признавать эти
условия самою жизнью.
Между тем
условия блага, которого он по своей любви желает различным любимым существам, так связаны между собой, что всякая любовная деятельность человека для одного из любимых существ не только мешает его деятельности для других, но бывает
в ущерб другим.
Только если бы люди были боги, как мы воображаем их, только тогда они бы могли любить одних избранных людей; тогда бы только и предпочтение одних другим могло быть истинною любовью. Но люди не боги, а находятся
в тех
условиях существования, при которых все живые существа всегда живут одни другими, пожирая одни других, и
в прямом и
в переносном смысле; и человек, как разумное существо, должен знать и видеть это. Он должен знать, что всякое плотское благо получается одним существом только
в ущерб другому.
То, что люди, не понимающие жизни, называют любовью, это только известные предпочтения одних
условий блага своей личности другим. Когда человек, не понимающий жизни, говорит, что он любит свою жену или ребенка, или друга, он говорит только то, что присутствие
в его жизни его жены, ребенка, друга увеличивает благо его личной жизни.
Жизнь понимается не так, как она сознается разумным сознанием — как невидимое, но несомненное подчинение
в каждое мгновение настоящего своего животного — закону разума, освобождающее свойственное человеку благоволение ко всем людям и вытекающую из него деятельность любви, а только как плотское существование
в продолжении известного промежутка времени,
в определенных и устраиваемых нами, исключающих возможность благоволения ко всем людям,
условиях.
Я умру. Что же тут страшного? Ведь сколько разных перемен происходило и происходит
в моем плотском существовании, и я не боялся их? Отчего же я боюсь этой перемены, которая еще не наступала и
в которой не только нет ничего противного моему разуму и опыту, но которая так понятна, знакома и естественна для меня, что
в продолжении моей жизни я постоянно делал и делаю соображения,
в которых смерть, и животных, и людей, принималась мною, как необходимое и часто приятное мне
условие жизни. Что же страшно?
Внешний мир действует на всех людей одинаково, но впечатления людей, поставленных даже
в совершенно тожественные
условия, до бесконечности разнообразны, и по числу получаемых и могущих быть дробимыми до бесконечности впечатлений, и по силе их.
Основное свойство человека более или менее любить одно и не любить другое не происходит от пространственных и временных
условий, но, напротив, пространственные и временные
условия действуют или не действуют на человека только потому, что человек, входя
в мир, уже имеет весьма определенное свойство любить одно и не любить другое.
Только от этого и происходит то, что люди, рожденные и воспитанные
в совершенно одинаковых пространственных и временных
условиях, представляют часто самую резкую противоположность своего внутреннего я.
То, что соединяет
в одно все разрозненные сознания, соединяющиеся
в свою очередь
в одно наше тело, есть нечто весьма определенное, хотя и независимое от пространственных и временных
условий, и вносится нами
в мир из области внепространственной и вневременной; это-то нечто, состоящее
в моем известном, исключительном отношении к миру, и есть мое настоящее и действительное я.
Для человека же, знающего себя не по отражению
в пространственном и временном существовании, а по своему возросшему любовному отношению к миру, уничтожение тени пространственных и временных
условий есть только признак большей степени света.
И то, что человек дольше или меньше жил
в видимых мною
условиях этого существования, не может представлять никакого различия
в его истинной жизни.
Но зачем же одни проходят быстро, а другие медленно? Зачем старик, засохший, закостеневший нравственно, неспособный, по нашему взгляду, исполнять закон жизни — увеличение любви — живет, а дитя, юноша, девушка, человек во всей силе душевной работы, умирает, — выходит из
условий этой плотской жизни,
в которой, по нашему представлению, он только начинал устанавливать
в себе правильное отношение к жизни?
Но ведь это нам кажется только. Никто из нас ничего не знает про те основы жизни, которые внесены другими
в мир, и про то движение жизни, которое совершилось
в нем, про те препятствия для движения жизни, которые есть
в этом существе и, главное, про те другие
условия жизни, возможные, но невидимые нам,
в которые
в другом существовании может быть поставлена жизнь этого человека.
И потому жизнь плотская среди этих гибельных
условий, есть, напротив, нечто самое неестественное
в смысле материальном.
Если мы живем, то это происходит вовсе не от того, что мы бережем себя, а от того, что
в нас совершается дело жизни, подчиняющее себе все эти
условия.
Он показывает несомненно, что жизнь эта началась не с рождением, а была и есть всегда, — показывает, что благо этой жизни растет, увеличивается здесь, доходя до тех пределов, которые уже не могут содержать его, и только тогда уходит из всех
условий, которые задерживают его увеличение, переходя
в другое существование.
Связь заблуждения и страдания, видимая для животного только
в пространственных и временных
условиях, всегда ясна для человека вне этих
условий в его сознании.
Если бы боги сотворили людей без ощущения боли, очень скоро люди бы стали просить о ней; женщины без родовых болей рожали бы детей
в таких
условиях, при которых редкие бы оставались живыми, дети и молодежь перепортили бы себе все тела, а взрослые люди никогда не знали бы ни заблуждений других, прежде живших и теперь живущих людей, ни, главное, своих заблуждений, — не знали бы что им надо делать
в этой жизни, не имели бы разумной цели деятельности, никогда не могли бы примириться с мыслью о предстоящей плотской смерти и не имели бы любви.
Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Прежде он не хотел вступать ни
в какие сношения с ними, потому что был не более как простой пешкой, стало быть, немного получил бы; но теперь… теперь совсем другое дело: он мог предложить какие угодно
условия.
— Послушайте-с, Павел Иванович, — сказал он, — я привез вам свободу на таком
условии, чтобы сейчас вас не было
в городе.
Мы тронулись
в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала
в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала
в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от
условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его;
в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать… Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких
условий с своею совестью?