Неточные совпадения
— Неужели же лучше так жениться, как в старину, когда жених и невеста и не видали даже друг друга? — продолжала она, по привычке многих дам отвечая не на слова своего собеседника, а на
те слова, которые она
думала, что он скажет.
В один вечер, после
того как мы ездили в лодке и ночью, при лунном свете, ворочались домой, и я сидел рядом с ней и любовался ее стройной фигурой, обтянутой джерси, и ее локонами, я вдруг решил, что это она. Мне показалось в этот вечер, что она понимает всё, всё, чтò я чувствую и
думаю, а что чувствую я и
думаю самые возвышенные вещи. В сущности же было только
то, что джерси было ей особенно к лицу, также и локоны, и что после проведенного в близости с нею дня захотелось еще большей близости.
Но у нас, когда из десяти брачущихся едва ли есть один, которой не только не верит в таинство, но не верит даже в
то, что
то, что он делает, есть некоторое обязательство, когда из ста мужчин едва ли один есть уже неженатый прежде и из пятидесяти один, который вперед не готовился бы изменять своей жене при всяком удобном случае, когда большинство смотрит на поездку в церковь только как на особенное условие обладания известной женщиной, —
подумайте, какое ужасное значение получают при этом все эти подробности.
— В нашем же мире как раз обратное: если человек еще
думал о воздержании, будучи холостым,
то, женившись, всякий считает, что теперь воздержание уже не нужно.
А
те, что я предавался животным излишествам, не только не стыдясь их, но почему-то гордясь возможности этих физических излишеств, не
думая при
том нисколько не только о ее духовной жизни, но даже и об ее физической жизни.
Ведь если бы она была совсем животное, она так бы не мучалась; если же бы она была совсем человек,
то у ней была бы вера в Бога, и она бы говорила и
думала, как говорят верующие бабы: «Бог дал, Бог и взял, от Бога не уйдешь».
Она бы
думала, что жизнь и смерть как всех людей, так и ее детей, вне власти людей, а во власти только Бога, и тогда бы она не мучалась
тем, что в ее власти было предотвратить болезни и смерти детей, а она этого не сделала.
Я дрался больше Васей, старшим, а она Лизой. Кроме
того, когда дети стали подрастать, и определились их характеры, сделалось
то, что они стали союзниками, которых мы привлекли каждый на свою сторону. Они страшно страдали от этого, бедняжки, но нам, в нашей постоянной войне, не до
того было, чтобы
думать о них. Девочка была моя сторонница, мальчик же старший, похожий на нее, ее любимец, часто был ненавистен мне.
Так мы и жили, в постоянном тумане не видя
того положения, в котором мы находились. И если бы не случилось
того, что случилось, и я так же бы прожил еще до старости, я так бы и
думал, умирая, что я прожил хорошую жизнь, не особенно хорошую, но и не дурную, такую, как все; я бы не понимал
той бездны несчастья и
той гнусной лжи, в которой я барахтался.
Уйдет время, не воротишь!» Так мне представляется, что она
думала или скорее чувствовала, да и нельзя ей было
думать и чувствовать иначе: ее воспитали в
том, что есть в мире только одно достойное внимания — любовь.
Сплошь да рядом стало случаться
то, что она, как и всегда, разговаривая со мной через посредство других, т. е. говоря с посторонними, но обращая речь ко мне, выражала смело, совсем не
думая о
том, что она час
тому назад говорила противоположное, выражала полусерьезно, что материнская забота — это обман, что не стоит
того — отдавать свою жизнь детям, когда есть молодость и можно наслаждаться жизнью.
— Я
думаю, что излишне говорить, что я был очень тщеславен: если не быть тщеславным в обычной нашей жизни,
то ведь нечем жить. Ну, и в воскресенье я со вкусом занялся устройством обеда и вечера с музыкой. Я сам накупил вещей для обеда и позвал гостей.
Был молодой месяц, маленький мороз, еще прекрасная дорога, лошади, веселый ямщик, и я ехал и наслажждался, почти совсем не
думая о
том, чтò меня ожидает, или именно потому особенно наслаждался, что знал, чтò меня ожидает, и прощался с радостями жизни.
«Правда, она уже не первой молодости, зуба одного нет сбоку, и есть пухлость некоторая, —
думал я за него, — но что же делать, надо пользоваться
тем, что есть».
Я слушал его, но не мог понимать
того, что он говорит, потому что продолжал
думать о своем.
«Надо обдумать, — говорил я себе, — правда ли
то, что я
думаю, и есть ли основание мне мучаться».
Я ехал, оглядывая редких прохожих и дворников и тени, бросаемые фонарями и моей пролеткой
то спереди,
то сзади, ни о чем не
думая.
Отъехав с полверсты, мне стало холодно ногам, и я
подумал о
том, что снял в вагоне шерстяные чулки и положил их в сумку.
Оттого ли произошло
то важное, что я так
думал, или оттого, что предчувствовал, — не знаю.
Я не мог продохнуть и не мог остановить трясущихся челюстей. «Да, стало быть, не так, как я
думал:
то прежде я
думал — несчастье, а оказывалось всё хорошо, по-старому. Теперь же вот не по-старому, а вот оно всё
то, что я представлял себе и
думал, что только представлял, а вот оно всё в действительности. Вот оно всё…
В первой детской мальчики спали. Во второй детской няня зашевелилась, хотела проснуться, и я представил себе
то, чтò она
подумает, узнав всё, и такая жалость к себе охватила меня при этой мысли, что я не мог удержаться от слез, и, чтобы не разбудить детей, выбежал на цыпочках в коридор и к себе в кабинет, повалился на свой диван и зарыдал.
Я долго потом, в тюрьме, после
того как нравственный переворот совершился во мне,
думал об этой минуте, вспоминал что мог, и соображал.
Но странное дело: помню, как прежде много раз я был близок к самоубийству, как в
тот день даже, на железной дороге, мне это легко казалось, легко именно потому, что я
думал, как я этим поражу ее.
«Пойти к ней?» задал я себе вопрос. И тотчас же ответил, что надо пойти к ней, что, вероятно, всегда так делается, что когда муж, как я, убил жену,
то непременно надо итти к ней. «Если так делается,
то надо итти, — сказал я себе. — Да если нужно будет, всегда успею»,
подумал я о своем намерении застрелиться и пошел зa нею. «Теперь будут фразы, гримасы, но я не поддамся им», сказал я себе.
Неточные совпадения
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а
то, признаюсь, я уж
думал, что вы пришли с
тем, чтобы меня… (Добчинскому.)Садитесь.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из
того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце,
то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и
то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Бобчинский. А я так
думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал,
то уж разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
А
то, признаюсь, уже Антон Антонович
думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.