Неточные совпадения
— Бывало, сударь,
и прежде,
только меньше, — сказал он. — По нынешнему времени нельзя этому
не быть. Уж очень образованы стали.
— Женят таких, которые
не любят друг друга, а потом удивляются, что несогласно живут, — торопилась говорить дама, оглядываясь на адвоката
и на меня
и даже на приказчика, который, поднявшись с своего места
и облокотившись на спинку, улыбаясь, прислушивался к разговору. — Ведь это
только животных можно спаривать, как хозяин хочет, а люди имеют свои склонности, привязанности, — очевидно желая уязвить купца, говорила она.
— Прежде этого
не разбирали, — внушительным тоном сказал старик, — нынче
только завелось это. Как что, она сейчас говорит: «я от тебя уйду». У мужиков на что,
и то эта самая мода завелась. «На, — говорит, — вот тебе твои рубахи
и портки, а я пойду с Ванькой, он кудрявей тебя». Ну вот
и толкуй. А в женщине первое дело страх должен быть.
— Ведь главное то, чего
не понимают такие люди, — сказала дама, — это то, что брак без любви
не есть брак, что
только любовь освящает брак,
и что брак истинный
только тот, который освящает любовь.
— Они говорят, — вступился адвокат, указывая на даму, — что брак должен вытекать, во-первых, из привязанности, любви, если хотите,
и что если налицо есть таковая, то
только в этом случае брак представляет из себя нечто, так сказать, священное. Затем, что всякий брак, в основе которого
не заложены естественные привязанности — любовь, если хотите,
не имеет в себе ничего нравственно-обязательного. Так ли я понимаю? — обратился он к даме.
— Ну, так
не угодно ли?
Только крепок. — Он налил мне чаю. — Они говорят…
И всё лгут… — сказал он.
И это-то я считал
не только нравственным, но я гордился этим.
В темноте мне
не видно было его лицо,
только слышен был из-за дребезжания вагона его внушительный
и приятный голос.
Правда, есть это в заповеди, но заповеди ведь нужны
только на то, чтобы отвечать на экзамене батюшке, да
и то
не очень нужны, далеко
не так, как заповедь об употреблении ut в условных предложениях.
Дело в том, что со мной, да
и с 0,9, если
не больше,
не только нашего сословия, но всех, даже крестьян, случилось то ужасное дело, что я пал
не потому, что я подпал естественному соблазну прелести известной женщины.
Из тысячи женящихся мужчин
не только в нашем быту, но, к несчастью,
и в народе, едва ли есть один, который бы
не был женат уже раз десять, а то
и сто или тысячу, как Дон-Жуан, прежде брака.
— Нет, впрочем так лучше, так лучше! — вскрикнул он. — Поделом мне! Но
не в том дело. Я хотел сказать, что обмануты тут ведь
только одни несчастные девушки. Матери же знают это, особенно матери, воспитанные своими мужьями, знают это прекрасно.
И притворяясь, что верят в чистоту мужчин, они на деле действуют совсем иначе. Они знают, на какую удочку ловить мужчин для себя
и для своих дочерей.
Ведь мы, мужчины,
только не знаем,
и не знаем потому, что
не хотим знать, женщины же знают очень хорошо, что самая возвышенная, поэтическая, как мы ее называем, любовь зависит
не от нравственных достоинств, а от физической близости
и притом прически, цвета, покроя платья.
Она знает, что наш брат всё врет о высоких чувствах — ему нужно
только тело,
и потому он простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма
не простит.
Я
не только представлял ее себе верхом совершенства, я
и себя за это время моего жениховства представлял тоже верхом совершенства.
Но у нас, когда из десяти брачущихся едва ли есть один, которой
не только не верит в таинство, но
не верит даже в то, что то, что он делает, есть некоторое обязательство, когда из ста мужчин едва ли один есть уже неженатый прежде
и из пятидесяти один, который вперед
не готовился бы изменять своей жене при всяком удобном случае, когда большинство смотрит на поездку в церковь
только как на особенное условие обладания известной женщиной, — подумайте, какое ужасное значение получают при этом все эти подробности.
Не достигло теперь живущее поколение человечества цели, то
не достигло оно
только потому, что в нем есть страсти,
и сильнейшая из них — половая.
Я
не знал еще тогда, что это общая участь, но что все так же, как я, думают, что это их исключительное несчастье, скрывают это исключительное, постыдное свое несчастие
не только от других, но
и от самих себя, сами себе
не признаются в этом.
В глубине души я с первых же недель почувствовал, что я попался, что вышло
не то, чего я ожидал, что женитьба
не только не счастье, но нечто очень тяжелое, но я, как
и все,
не хотел признаться себе (я бы
не признался себе
и теперь, если бы
не конец)
и скрывал
не только от других, но от себя.
Взошли два пассажира
и стали усаживаться на дальней лавочке. Он молчал, пока они усаживались, но как
только они затихли, он продолжал, очевидно ни на минуту
не теряя нити своей мысли.
А те, что я предавался животным излишествам,
не только не стыдясь их, но почему-то гордясь возможности этих физических излишеств,
не думая при том нисколько
не только о ее духовной жизни, но даже
и об ее физической жизни.
И вот для женщины
только два выхода: один — сделать из себя урода, уничтожить или уничтожать в себе по мере надобности способность быть женщиной, т. е. матерью, для того чтобы мужчина мог спокойно
и постоянно наслаждаться; или другой выход, даже
не выход, а простое, грубое, прямое нарушение законов природы, который совершается во всех так называемых честных семьях.
Только человек этого знать
не знает
и не хочет.
Гимназии
и курсы
не могут изменить этого. Изменить это может
только перемена взгляда мужчин на женщин
и женщин самих на себя. Переменится это
только тогда, когда женщина будет считать высшим положением положение девственницы, а
не так, как теперь, высшее состояние человека — стыдом, позором. Пока же этого нет, идеал всякой девушки, какое бы ни было ее образование, будет всё-таки тот, чтобы привлечь к себе как можно больше мужчин, как можно больше самцов, с тем чтобы иметь возможность выбора.
Я понимаю, что им хочется, так же как
и адвокатам
и другим, наживать деньги,
и я бы охотно отдал им половину своего дохода,
и каждый, если бы понимал то, что они делают, охотно бы отдал им половину своего достатка,
только чтобы они
не вмешивались в вашу семейную жизнь, никогда бы близко
не подходили к вам.
Уж
не говорю про то, что если
только следовать их указаниям, то, благодаря заразам везде, во всём, людям надо
не итти к единению, а к разъединению: всем надо, по их учению, сидеть врозь
и не выпускать изо рта спринцовки с карболовой кислотой (впрочем, открыли, что
и она
не годится).
Но
не в этом дело. Я
только говорил про то, что она прекрасно сама кормила детей,
и что это ношение
и кормление детей одно спасало меня от мук ревности. Если бы
не это, всё случилось бы раньше. Дети спасали меня
и ее. В восемь лет у ней родилось пять человек детей.
И всех она кормила сама.
И это
не ее исключительная вера, а это вера всех женщин ее круга,
и со всех сторон она слышит
только это: у Екатерины Семеновны умерло двое, потому что
не позвали во-время Ивана Захарыча, а у Марьи Ивановны Иван Захарыч спас старшую девочку; а вот у Петровых во-время, по совету доктора, разъехались по гостиницам
и остались живы, а
не разъехались —
и померли дети.
А что скажет Иван Захарыч, никто
не знает, менее всего он сам, потому что он очень хорошо знает, что он ничего
не знает
и ничему помочь
не может, а сам
только виляет как попало, чтобы
только не перестали верить, что он что-то знает.
Она бы думала, что жизнь
и смерть как всех людей, так
и ее детей, вне власти людей, а во власти
только Бога,
и тогда бы она
не мучалась тем, что в ее власти было предотвратить болезни
и смерти детей, а она этого
не сделала.
Кроме того, существа эти поручены ей, а вместе с тем средства сохранения этих существ скрыты от нас
и открыты совсем чужим людям, услуги
и советы которых можно приобретать
только за большие деньги,
и то
не всегда.
Так что присутствие детей
не только не улучшало нашей жизни, но отравляло ее. Кроме того, дети — это был для нас новый повод к раздору. С тех пор, как были дети
и чем больше они росли, тем чаще именно сами дети были
и средством
и предметом раздора.
Не только предметом раздора, но дети были орудием борьбы; мы как будто дрались друг с другом детьми.
Тогда мы
не понимали, что эта любовь
и злоба были то же самое животное чувство,
только с разных концов.
— «Тебе хорошо, —
не только думала, но
и говорила она, — а я всю ночь
не спала с ребенком».
Уйдет время,
не воротишь!» Так мне представляется, что она думала или скорее чувствовала, да
и нельзя ей было думать
и чувствовать иначе: ее воспитали в том, что есть в мире
только одно достойное внимания — любовь.
Она вышла замуж, получила кое-что из этой любви, но
не только далеко
не то, что обещалось, что ожидалось, но
и много разочарований, страданий
и тут же неожиданную муку — детей!
— Дрянной он был человечек, на мои глаза, на мою оценку.
И не потому, какое он значение получил в моей жизни, а потому, что он действительно был такой. Впрочем, то, что он был плох, служило
только доказательством того, как невменяема была она.
Не он, так другой, это должно было быть. — Он опять замолчал.
Отец его — помещик, сосед моего отца. Он — отец — разорился,
и дети — три было мальчика — все устроились; один
только, меньшой этот, отдан был к своей крестной матери в Париж. Там его отдали в консерваторию, потому что был талант к музыке,
и он вышел оттуда скрипачом
и играл в концертах. Человек он был… — Очевидно, желая сказать что-то дурное про него, он воздержался
и быстро сказал: — Ну, уж там я
не знаю, как он жил, знаю
только, что в этот год он явился в Россию
и явился ко мне.
Он был, разумеется, гораздо сильное жены
и помогал ей
и вместе с тем учтиво хвалил ее игру. Он держал себя очень хорошо. Жена казалась заинтересованной
только одной музыкой
и была очень проста
и естественна. Я же, хотя
и притворялся заинтересованным музыкой, весь вечер
не переставая мучался ревностью.
Мучался я особенно том, что я видел несомненно, что ко мне у ней
не было другого чувства, кроме постоянного раздражения,
только изредка прерываемого привычной чувственностью, а что этот человек,
и по своей внешней элегантности
и новизне
и, главное, по несомненному большому таланту к музыке, по сближению, возникающему из совместной игры, по влиянию, производимому на впечатлительные натуры музыкой, особенно скрипкой, что этот человек должен был
не то что нравиться, а несомненно без малейшего колебания должен был победить, смять, перекрутить ее, свить из нее веревку, сделать из нее всё, что захочет.
Испугалась ли она
и притворилась, что
не испугалась, или точно
не испугалась, но она
не вздрогнула,
не пошевелилась, а
только покраснела,
и то после.
Люди занимаются вдвоем самым благородным искусством, музыкой; для этого нужна известная близость,
и близость эта
не имеет ничего предосудительного,
и только глупый, ревнивый муж может видеть тут что-либо нежелательное.
Притворялась она, что
не понимает, о чем, или действительно
не понимала, но
только она обиделась
и рассердилась. Она встала, но
не ушла, а остановилась посередине комнаты.
— Убирайся, или я тебя убью! — закричал я, подойдя к ней
и схватив ее за руку. Я сознательно усиливал интонации злости своего голоса, говоря это.
И должно быть, я был страшен, потому что она так заробела, что даже
не имела силы уйти, а
только говорила...
И потому музыка
только раздражает,
не кончает.
«Как я мог уехать? — говорил я себе, вспоминая их лица, — разве
не ясно было, что между ними всё совершилось в этот вечер?
и разве
не видно было, что уже в этот вечер между ними
не только не было никакой преграды, но что они оба, главное она, испытывали некоторый стыд после того, что случилось с ними?» Помню, как она слабо, жалобно
и блаженно улыбалась, утирая пот с раскрасневшегося лица, когда я подошел к фортепиано.
Вошел кондуктор
и, заметив, что свеча наша догорела, потушил ее,
не вставляя новой. На дворе начинало светать. Позднышев молчал, тяжело вздыхая, всё время, пока в вагоне был кондуктор. Он продолжал свой рассказ,
только когда вышел кондуктор,
и в полутемном вагоне послышался
только треск стекол двигающегося вагона
и равномерный храп приказчика. В полусвете зари мне совсем уже
не видно его было. Слышен был
только его всё более
и более взволнованный, страдающий голос.
Оттого ли, что, сев в вагон, я живо представил себя уже приехавшим, или оттого, что железная дорога так возбуждающе действует на людей, но
только с тех пор, как я сел в вагон, я уже
не мог владеть своим воображением,
и оно
не переставая с необычайной яркостью начало рисовать мне разжигающие мою ревность картины, одну за другой
и одну циничнее другой,
и всё о том же, о том, что происходило там, без меня, как она изменяла мне.
Он разговорился,
и я, чтобы
только не оставаться одному в своем вагоне, пошел с ним в его грязный, накуренный
и забрызганный шелухой от семячек вагон третьего класса.
Я
не мог продохнуть
и не мог остановить трясущихся челюстей. «Да, стало быть,
не так, как я думал: то прежде я думал — несчастье, а оказывалось всё хорошо, по-старому. Теперь же вот
не по-старому, а вот оно всё то, что я представлял себе
и думал, что
только представлял, а вот оно всё в действительности. Вот оно всё…