Неточные совпадения
— Ведь
главное то, чего не понимают такие люди, — сказала дама, — это то, что брак без любви не
есть брак, что только любовь освящает брак, и что брак истинный только тот, который освящает любовь.
Я не
был соблазнителем, не имел неестественных вкусов, не делал из этого
главной цели жизни, как это делали многие из моих сверстников, а отдавался разврату степенно, прилично, для здоровья.
Если же
есть такие неприличные романы, то их не дают в руки,
главное, тем, кому нужнее всего это знать, — девушкам.
Помню, как, уже
будучи женихом, я показал ей свой дневник, из которого она могла узнать хотя немного мое прошедшее,
главное — про последнюю связь, которая
была у меня и о которой она могла узнать от других и про которую я потому-то и чувствовал необходимость сказать ей.
— Да, да, и они правы, — сказал он. — Половая страсть, как бы она ни
была обставлена,
есть зло, страшное зло, с которым надо бороться, а не поощрять, как у нас. Слова Евангелия о том, что смотрящий на женщину с вожделением уже прелюбодействовал с нею, относятся не к одним чужим женам, а именно — и
главное — к своей жене.
— Ведь что,
главное, погано, — начал он, — предполагается в теории, что любовь
есть нечто идеальное, возвышенное, а на практике любовь ведь
есть нечто мерзкое, свиное, про которое и говорить и вспоминать мерзко и стыдно.
А то, что одна побольше знает математики, а другая умеет играть на арфе, это ничего не изменит. Женщина счастлива и достигает всего, чего она может желать, когда она обворожит мужчину. И потому
главная задача женщины — уметь обвораживать его. Так это
было и
будет. Так это в девичьей жизни в нашем мире, так продолжается и в замужней. В девичьей жизни это нужно для выбора, в замужней — для властвованья над мужем.
Мучался я особенно том, что я видел несомненно, что ко мне у ней не
было другого чувства, кроме постоянного раздражения, только изредка прерываемого привычной чувственностью, а что этот человек, и по своей внешней элегантности и новизне и,
главное, по несомненному большому таланту к музыке, по сближению, возникающему из совместной игры, по влиянию, производимому на впечатлительные натуры музыкой, особенно скрипкой, что этот человек должен
был не то что нравиться, а несомненно без малейшего колебания должен
был победить, смять, перекрутить ее, свить из нее веревку, сделать из нее всё, что захочет.
Главное чувство, как и всегда, во всякой злости,
было — жалость к себе.
И
главное, чтобы этим гипнотизером
был первый попавшийся безнравственный человек.
«Как я мог уехать? — говорил я себе, вспоминая их лица, — разве не ясно
было, что между ними всё совершилось в этот вечер? и разве не видно
было, что уже в этот вечер между ними не только не
было никакой преграды, но что они оба,
главное она, испытывали некоторый стыд после того, что случилось с ними?» Помню, как она слабо, жалобно и блаженно улыбалась, утирая пот с раскрасневшегося лица, когда я подошел к фортепиано.
Да, несмотря на то, что она
была уж не первой свежести, он не побрезгал ею: всё-таки она
была недурна,
главное же, по крайней мере
было безопасно для его драгоценного здоровья.
О том же, что
было главным для меня, о своей вине, измене, она как бы считала нестоющим упоминать.
— Черный нос, значит, из злых, из цепных, — важно и твердо заметил Коля, как будто все дело было именно в щенке и в его черном носе. Но
главное было в том, что он все еще изо всех сил старался побороть в себе чувство, чтобы не заплакать как «маленький», и все еще не мог побороть. — Подрастет, придется посадить на цепь, уж я знаю.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более
главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Запустить так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И, не
будучи в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то
есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается
главное дело и
будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя
главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно
быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет
быть аккуратен, как немец.
— Да как вам сказать, Афанасий Васильевич? Я не знаю, лучше ли мои обстоятельства. Мне досталось всего пя<тьдесят> душ крестьян и тридцать тысяч денег, которыми я должен
был расплатиться с частью моих долгов, — и у меня вновь ровно ничего. А
главное дело, что дело по этому завещанью самое нечистое. Тут, Афанасий Васильевич, завелись такие мошенничества! Я вам сейчас расскажу, и вы подивитесь, что такое делается. Этот Чичиков…
Они говорили, что все это вздор, что похищенье губернаторской дочки более дело гусарское, нежели гражданское, что Чичиков не сделает этого, что бабы врут, что баба что мешок: что положат, то несет, что
главный предмет, на который нужно обратить внимание,
есть мертвые души, которые, впрочем, черт его знает, что значат, но в них заключено, однако ж, весьма скверное, нехорошее.