— Так разве прощаются? Дурак, дурак! — заговорил он. — Эх-ма, какой народ стал! Компанию водили, водили год целый: прощай, да и ушел. Ведь
я тебя люблю, я тебя как жалею! Такой ты горький, все один, все один. Нелюбимый ты какой-то! Другой раз не сплю, подумаю о тебе, так-то жалею. Как песня поется...
Неточные совпадения
—
Я знаю, отчего
ты это говоришь, — продолжает отъезжающий. — Быть любимым по-твоему такое же счастье, как
любить, и довольно на всю жизнь, если раз достиг его.
— Не
любил! Да, правда, не
любил. Да есть же во
мне желание
любить, сильнее которого нельзя иметь желанья! Да опять, и есть ли такая любовь? Всё остается что-то недоконченное. Ну, да чтò говорить! Напутал, напутал
я себе в жизни. Но теперь всё кончено,
ты прав. И
я чувствую, что начинается новая жизнь.
Дядя Ерошка подошел к окну. — А дразнят
меня, старика. Это ничего.
Я люблю. Пускай радуются над дядей, — сказал он с теми твердыми и певучими интонациями, с которыми говорят старые и почтенные люди. —
Ты начальник армейских, что ли?
— Грех? Где грех? — решительно отвечал старик. — На хорошую девку поглядеть грех? Погулять с ней грех? Али
любить ее грех? Это у вас так? Нет, отец мой, это не грех, а спа́сенье. Бог
тебя сделал, Бог и девку сделал. Всё Он, батюшка, сделал. Так на хорошую девку смотреть не грех. На то она сделана, чтоб ее
любить да на нее радоваться. Так-то
я сужу, добрый человек.
—
Ты не смейся надо
мной, Марьяна! Ей-Богу! Что ж, что у
меня душенька есть? А чорт ее возьми! Только слово скажи, уж так
любить буду — чтò хошь, то и сделаю. Вон они! (И он погремел деньгами в кармане.) Теперь заживем. Люди радуются, а
я что? Не вижу от
тебя радости никакой, Марьянушка!
— Да и что всё ждать да ждать!
Я ли
тебя не
люблю, матушка? чтò хочешь надо
мной делай, — вдруг сказал он, злобно хмурясь, и схватил ее за обе руки.
—
Ты не куражься, Лукашка, а слушай
ты мои слова, — отвечала она, не вырывая рук, но отдаляя от себя казака. — Известно,
я девка, а
ты меня слушай. Воля не моя, а коли
ты меня любишь,
я тебе вот чтò скажу.
Ты руки-то пусти,
я сама скажу. Замуж пойду, а глупости от
меня никакой не дождешься, — сказала Марьяна, не отворачивая лица.
Поцелую, обойму,
Алой лентой перевью,
Надеженькой назову.
Надеженька
ты моя,
Верно ль
любишь ты меня?
— Счастья не хочешь, — повторила Устенька шопотом и привставая. — А счастлива
ты, ей-Богу! Как
тебя любят!
Ты корявая такая, а
тебя любят. Эх, кабы
я да на твоем месте была,
я бы постояльца вашего так окрутила! Посмотрела
я на него, как у нас были, так, кажется, и съел бы он
тебя глазами. Мой дедушка — и тот чего
мне не надавал! А ваш, слышь, из русских богач первый. Его денщик сказывал, что у них свои холопи есть.
— Марьяна! — сказал он. — Неужели
ты никогда не сжалишься надо
мной?
Я не знаю, как
я люблю тебя.
— Захотела, разлюбила.
Ты мне не отец, не мать. Чего хочешь? Кого захочу, того и
люблю.
— А
любишь ли
ты меня? Скажи ради Бога?
— Послушай, милая, добрая Бэла, — продолжал Печорин, — ты видишь, как
я тебя люблю; я все готов отдать, чтобы тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру.
— У тебя молодые, крепкие силы, и ты любишь ясно, покойно, а я… но ты знаешь, как
я тебя люблю! — сказал он, сползая на пол и целуя ее руки.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!