Неточные совпадения
Казалось бы, это так ясно, что не стоило бы
говорить про это, если бы с давнего времени обман о том, что насилие одних
людей над другими может быть полезно
людям и соединять их, не был бы так распространен и принят молчаливым согласием, как самая несомненная истина, не только теми, кому выгодно насилие, но и большинством тех самых
людей, которые более всего страдали и страдают от насилия.
Так это случилось с огромным большинством рабочего народа. (Я не
говорю про те небольшие общины
людей, прямо отрицавших церковное учение и устанавливающих свое более или менее близкое к христианскому, в его истинном значении, учение, не
говорю потому, что число таких
людей слишком ничтожно в сравнении с огромной массой
людей, всё больше и больше освобождавшихся от всякого религиозного сознания.)
Понятно, что
люди властвующие могут
говорить, что без насилия не может быть никакого порядка и доброй жизни, разумея под «порядком» такое устройство жизни, при котором немногие могут в излишестве пользоваться трудами других
людей, под «доброй» же жизнью разумея беспрепятственность ведения такой жизни.
Но молодой
человек и в церкви сказал то же, что он
говорил при приеме, — что он, как христианин, не может ни присягать, ни быть убийцей.
— Всё, что сказано тут, всё это я делал и
говорил, но виновным себя не признаю, — запинаясь и с дрожью в голосе
говорит молодой
человек.
Молодой
человек с дрожащей нижней челюстью
говорит о том, что в евангелии сказано, запрещено не только убийство, но недоброе чувство к брату.
Он подходит к конторке, перекладывает с места на место лежащие на ней бумаги и начинает
говорить, громко, связно излагая всё то, что̀ сделал этот молодой
человек, что̀ все судьи знают и что̀ сам молодой
человек только что высказывал, не только не утаивая того, за что его обвиняли, но, напротив, усиливая повод обвинения.
Прилагая к христианам слова Исаии, что придет время, когда
люди перекуют мечи на серпы и копья на плуги, он совершенно определенно
говорит: «Мы не поднимаем оружия ни против какого народа, мы не учимся искусству воевать, — ибо через Иисуса Христа мы сделались детьми мира».
Отвечая на обвинение Цельзом христиан в том, что они уклоняются от военной службы (так что, по мнению Цельза, если только Римская империя сделается христианской, она погибнет), Ориген
говорит, что христиане больше других сражаются за благо императора, — сражаются за него добрыми делами, молитвой и добрым влиянием на
людей.
«Безумствует мир во взаимном кровопролитии, —
говорит знаменитый Киприан, — и убийство, считаемое преступлением, когда
люди совершают его поодиночке, именуется добродетелью, если делается в массе. Преступникам приобретает безнаказанность умножение ярости».
В четвертом веке Лактанций
говорит то же: «Не должно быть никакого исключения в заповеди божией, что убить
человека всегда грех, —
говорит он. — Носить оружие не дозволено, ибо их оружие — только истина».
Их несколько раз секли кнутом, гоняли сквозь строй, но они не сдавались и
говорили одно: «Все
люди равны, государь такой же
человек, как и мы; не будем повиноваться, не будем платить податей, а главное, не будем убивать на войне
людей братьев.
«Вы
говорите: жестокость казней, но что же делать с этими мерзавцами?» —
говорят теперь в России такие
люди из области консерваторов. «Во Франции достигли успокоения после, не помню, сколько тысяч голов. Пускай они перестанут чинить и швырять бомбы, и мы перестанем вешать их».
Цель общей жизни не может быть вполне известна тебе —
говорит христианское учение каждому
человеку — и представляется тебе только как всё большее и большее приближение к благу всего мира, к осуществлению царства божия; цель же личной жизни несомненно известна тебе и состоит в осуществлении в себе наибольшего совершенства любви, необходимого для осуществления царства божия. И цель эта всегда известна тебе и всегда достижима.
Ведь не могут же русские
люди нашего времени — я думаю, что не ошибаясь скажу, чующие уже, хотя и в неясном виде, сущность истинного учения Христа, — серьезно верить в то, что призвание
человека в этом мире состоит в том, чтобы данный ему короткий промежуток времени между рождением и смертью употребить на то, чтобы
говорить речи в палатах или собраниях товарищей социалистов или в судах, судить своих ближних, ловить, запирать, убивать их, или кидать в них бомбы, или отбирать у них земли, или заботиться о том, чтобы Финляндия, Индия, Польша, Корея были бы присоединены к тому, что называется Россией, Англией, Пруссией, Японией, или о том, чтобы освободить насилием эти земли и быть для того готовым к массовым убийствам друг друга.
Не
говоря уже о том, что нет никакого вероятия, что уничтожение несвойственного человеческой разумной и любовной природе насилия
человека над
человеком, не улучшило бы, а ухудшило положение
людей, не
говоря уже об этом, теперешнее положение общества так ужасно дурно, что трудно себе представить положение хуже.
«Он вор, он грабитель, он убийца, он не соблюдает правила не делать другому того, чего не хочешь, чтобы тебе делали»,
говорят — кто же? — те самые
люди, которые не переставая убивают на войнах и заставляют
людей готовиться к убийствам, грабят и обкрадывают чужие и свои народы.
Если читающие каждый день такие известия и не спрашивают себя, как примирить такие, совершаемые по повелению высшей власти дела, не
говорю уже с евангелием, но с 6-ой заповедью Моисея, то не могут противоречия эти не отозваться в душе
людей и пренебрежением к заповедям, к религии вообще и к власти, совершающей дела, явно противные и религиозному закону и совести.
То же самое и революционеры каких бы то ни было партий, если они допускают убийство для достижения своих целей. Сколько бы ни
говорили они о том, что, когда власть будет в их руках, им не нужно будет употреблять тех средств насилия, которые они употребляют теперь, — поступки их столь же безнравственны и жестоки, как и действия правительств. И потому точно так же, как и злодейства правительств, производят такие страшные последствия: озлобления, озверения, развращения
людей.
Стоит только упомянуть об учении Христа, воспрещающем противление злу насилием, и
люди, принадлежащие к привилегированному, в сравнении с чернорабочими, сословию, и верующие и неверующие, только иронически улыбнутся на такое упоминание, как будто положение о возможности непротивления злу насилием есть такая очевидная нелепость, про которую нельзя и
говорить серьезным
людям.
Большинство таких
людей, считая себя нравственными и образованными
людьми, будут серьезно
говорить и спорить о троичности бога, о божественности Христа, об искуплении, таинствах и т. п., или о том, какая из двух политических партий имеет более шансов на успех, какой союз государств более желателен, чьи предположения более основательны: социал-демократов или социалистов-революционеров, — но и те и другие совершенно согласно убеждены в том, что о непротивлении злу насилием нельзя
говорить серьезно.
Неточные совпадения
Вообще
говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть и похвастаться умом, любил знать то, чего другие не знают, и не любил тех
людей, которые знают что-нибудь такое, чего он не знает.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— В том-то и дело, что есть. Зять делал выправки:
говорит, будто и след простыл, но ведь он
человек военный: мастер притопывать шпорой, а если бы похлопотать по судам…
— Но знаете ли, что такого рода покупки, я это
говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны, и расскажи я или кто иной — такому
человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный
человек; прокурор — что он дельный
человек; жандармский полковник
говорил, что он ученый
человек; председатель палаты — что он знающий и почтенный
человек; полицеймейстер — что он почтенный и любезный
человек; жена полицеймейстера — что он любезнейший и обходительнейший
человек.