Неточные совпадения
Он
сделал это так неловко,
что задел образок моего ангела, висевший на дубовой спинке кровати, и
что убитая муха упала мне прямо на голову.
«Положим, — думал я, — я маленький, но зачем он тревожит меня? Отчего он не бьет мух около Володиной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня; а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Только о том и думает всю жизнь, — прошептал я, — как бы мне
делать неприятности. Он очень хорошо видит,
что разбудил и испугал меня, но выказывает, как будто не замечает… противный человек! И халат, и шапочка, и кисточка — какие противные!»
—
Что же он говорит? — спросил папа,
делая головою знак,
что не хочет говорить с мельником.
Володя учился порядочно; я же так был расстроен,
что решительно ничего не мог
делать.
— И прекрасно
делают, — продолжал папа, отодвигая руку, —
что таких людей сажают в полицию. Они приносят только ту пользу,
что расстраивают и без того слабые нервы некоторых особ, — прибавил он с улыбкой, заметив,
что этот разговор очень не нравился матушке, и подал ей пирожок.
— Ах,
что ты со мной
сделала! — сказал папа, улыбаясь и приставив руку ко рту с той стороны, с которой сидела Мими. (Когда он это
делал, я всегда слушал с напряженным вниманием, ожидая чего-нибудь смешного.) — Зачем ты мне напомнила об его ногах? я посмотрел и теперь ничего есть не буду.
Вдруг Жиран завыл и рванулся с такой силой,
что я чуть было не упал. Я оглянулся. На опушке леса, приложив одно ухо и приподняв другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила мне в голову, и я все забыл в эту минуту: закричал что-то неистовым голосом, пустил собаку и бросился бежать. Но не успел я этого
сделать, как уже стал раскаиваться: заяц присел,
сделал прыжок и больше я его не видал.
Куст тоже мне не понравился; я
сделал из него дерево, из дерева — скирд, из скирда — облако и, наконец, так испачкал всю бумагу синей краской,
что с досады разорвал ее и пошел дремать на вольтеровское кресло.
— Да, Петр Александрыч, — сказал он сквозь слезы (этого места совсем не было в приготовленной речи), — я так привык к детям,
что не знаю,
что буду
делать без них. Лучше я без жалованья буду служить вам, — прибавил он, одной рукой утирая слезы, а другой подавая счет.
Когда все сели, Фока тоже присел на кончике стула; но только
что он это
сделал, дверь скрипнула, и все оглянулись. В комнату торопливо вошла Наталья Савишна и, не поднимая глаз, приютилась около двери на одном стуле с Фокой. Как теперь вижу я плешивую голову, морщинистое неподвижное лицо Фоки и сгорбленную добрую фигурку в чепце, из-под которого виднеются седые волосы. Они жмутся на одном стуле, и им обоим неловко.
Странно то,
что я как теперь вижу все лица дворовых и мог бы нарисовать их со всеми мельчайшими подробностями; но лицо и положение maman решительно ускользают из моего воображения: может быть, оттого,
что во все это время я ни разу не мог собраться с духом взглянуть на нее. Мне казалось,
что, если бы я это
сделал, ее и моя горесть должны бы были дойти до невозможных пределов.
Мне казалось,
что она это
сделала потому,
что ей надоело читать такие дурные и криво написанные стихи, и для того, чтобы папа мог сам прочесть последний стих, столь явно доказывающий мою бесчувственность.
Можете себе представить, mon cousin, — продолжала она, обращаясь исключительно к папа, потому
что бабушка, нисколько не интересуясь детьми княгини, а желая похвастаться своими внуками, с тщательностию достала мои стихи из-под коробочки и стала их развертывать, — можете себе представить, mon cousin,
что он
сделал на днях…
Мы встали и, устремив глаза на лицо княгини, никак не знали:
что же нужно
сделать, чтобы доказать,
что мы познакомились.
«
Что ему
сделали мои вихры… разве нет другого разговора?» — подумал я и отошел в угол.
Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния: я воображал,
что нет счастия на земле для человека с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, как я; я просил бога
сделать чудо — превратить меня в красавца, и все,
что имел в настоящем, все,
что мог иметь в будущем, я все отдал бы за красивое лицо.
— Ah! mon cher, [Ах! мой дорогой (фр.).] — отвечала бабушка, понизив голос и положив руку на рукав его мундира, — она, верно бы, приехала, если б была свободна
делать,
что хочет.
Все находили,
что эта привычка очень портит его, но я находил ее до того милою,
что невольно привык
делать то же самое, и чрез несколько дней после моего с ним знакомства бабушка спросила: не болят ли у меня глаза,
что я ими хлопаю, как филин.
Грап, заметив,
что общее внимание обращено на него, покраснел и чуть слышным голосом уверял,
что он никак не может этого
сделать.
— Вот если бы здесь была Наталья Савишна: у нее, верно бы, нашлись и перчатки. Вниз идти нельзя в таком виде, потому
что если меня спросят, отчего я не танцую,
что мне сказать? и здесь оставаться тоже нельзя, потому,
что меня непременно хватятся.
Что мне
делать? — говорил я, размахивая руками.
—
Что ты здесь
делаешь? — сказал вбежавший Володя, — иди ангажируй даму… сейчас начнется.
— Бабушка!
что нам
делать? у нас перчаток нет!
«
Что же он это
делает? — рассуждал я сам с собою. — Ведь это вовсе не то,
чему учила нас Мими: она уверяла,
что мазурку все танцуют на цыпочках, плавно и кругообразно разводя ногами; а выходит,
что танцуют совсем не так. Вон и Ивины, и Этьен, и все танцуют, a pas de Basques не
делают; и Володя наш перенял новую манеру. Недурно!.. А Сонечка-то какая милочка?! вон она пошла…» Мне было чрезвычайно весело.
—
Что с тобой
делать? Иди же, танцуй… вот тебе и кавалер, — сказала она, указывая на меня.
Я выделывал ногами самые забавные штуки: то, подражая лошади, бежал маленькой рысцой, гордо поднимая ноги, то топотал ими на месте, как баран, который сердится на собаку, при этом хохотал от души и нисколько не заботился о том, какое впечатление произвожу на зрителей, Сонечка тоже не переставала смеяться: она смеялась тому,
что мы кружились, взявшись рука за руку, хохотала, глядя на какого-то старого барина, который, медленно поднимая ноги, перешагнул через платок, показывая вид,
что ему было очень трудно это
сделать, и помирала со смеху, когда я вспрыгивал чуть не до потолка, чтобы показать свою ловкость.
Видел я, как подобрали ее локоны, заложили их за уши и открыли части лба и висков, которых я не видал еще; видел я, как укутали ее в зеленую шаль, так плотно,
что виднелся только кончик ее носика; заметил,
что если бы она не
сделала своими розовенькими пальчиками маленького отверстия около рта, то непременно бы задохнулась, и видел, как она, спускаясь с лестницы за своею матерью, быстро повернулась к нам, кивнула головкой и исчезла за дверью.
Потом она приподнялась, моя голубушка,
сделала вот так ручки и вдруг заговорила, да таким голосом,
что я и вспомнить не могу: «Матерь божия, не оставь их!..» Тут уж боль подступила ей под самое сердце, по глазам видно было,
что ужасно мучилась бедняжка; упала на подушки, ухватилась зубами за простыню; а слезы-то, мой батюшка, так и текут.
Прежде и после погребения я не переставал плакать и был грустен, но мне совестно вспомнить эту грусть, потому
что к ней всегда примешивалось какое-нибудь самолюбивое чувство: то желание показать,
что я огорчен больше всех, то заботы о действии, которое я произвожу на других, то бесцельное любопытство, которое заставляло
делать наблюдения над чепцом Мими и лицами присутствующих.
Во время службы я прилично плакал, крестился и кланялся в землю, но не молился в душе и был довольно хладнокровен; заботился о том,
что новый полуфрачек, который на меня надели, очень жал мне под мышками, думал о том, как бы не запачкать слишком панталон на коленях, и украдкою
делал наблюдения над всеми присутствовавшими.
Мне казалось,
что она это
делала для того, чтобы, закрыв лицо от зрителей, на минуту отдохнуть от притворных рыданий.