Но нередкий в справедливом негодовании своем скажет нам: тот, кто рачит о устройстве твоих чертогов, тот, кто их нагревает, тот, кто огненную пряность полуденных растений сочетает с хладною вязкостию северных туков для услаждения расслабленного твоего желудка и оцепенелого твоего вкуса; тот, кто воспеняет в сосуде твоем сладкий сок африканского винограда; тот, кто умащает окружие твоей колесницы, кормит и напояет коней твоих; тот, кто во имя твое кровавую битву ведет со зверями дубравными и птицами небесными, — все сии тунеядцы, все сии лелеятели, как и многие другие, твоея надменности высятся надо мною: над источившим потоки кровей на
ратном поле, над потерявшим нужнейшие члены тела моего, защищая грады твои и чертоги, в них же сокрытая твоя робость завесою величавости мужеством казалася; над провождающим дни веселий, юности и утех во сбережении малейшия полушки, да облегчится, елико то возможно, общее бремя налогов; над не рачившим о имении своем, трудяся деннонощно в снискании средств к достижению блаженств общественных; над попирающим родством, приязнь, союз сердца и крови, вещая правду на суде во имя твое, да возлюблен будеши.
Не воскреснуть Игоря дружине, // Не подняться после грозной сечи! // И явилась Карна и в кручине // Смертный вопль исторгла, и далече // Заметалась Желя по дорогам, // Потрясая искрометным рогом. // И от края, братья, и до края // Пали жены русские, рыдая: // «Уж не видеть милых лад нам боле! // Кто разбудит их на
ратном поле? // Их теперь нам мыслию не смыслить, // Их теперь нам думою не сдумать, // И не жить нам в тереме богатом, // Не звенеть нам серебром и златом!»
— Кто тебя разберет, Федор Алексеич! Я никогда таких не видывал. Может, и вправду ты лучше, чем кажешься. Не знаю, что про тебя и думать, но бог свел нас на
ратном поле, а потому: во здравие твое!
Он жил среди красот и аки Ахиллес, // На
ратном поле вдруг он мужество изнес; // Впервый приял он гром — и гром ему послушен, // Впервые встретил смерть — и встретил равнодушен.
Неточные совпадения
Вот Стрибожьи вылетели внуки — // Зашумели ветры у реки, // И взметнули вражеские луки // Тучу стрел на русские полки. // Стоном стонет мать-земля сырая, // Мутно реки быстрые текут, // Пыль несется,
поле покрывая, // Стяги плещут: половцы идут! // С Дона, с моря, с криками и с воем // Валит враг, но, полон
ратных сил, // Русский стан сомкнулся перед боем — // Щит к щиту — и степь загородил.
Сядем, братья, на лихих коней // Да посмотрим синего мы Дону!» // Вспала князю эта мысль на ум — // Искусить неведомого края, // И сказал он, полон
ратных дум, // Знаменьем небес пренебрегая: // «Копие хочу я преломить // В половецком
поле незнакомом, // С вами, братья, голову сложить // Либо Дону зачерпнуть шеломом!»
Не цепом — мечом своим булатным // В том краю молотит земледел, // И кладет он жизнь на
поле ратном, // Веет душу из кровавых тел.
Если ты на
ратном этом
поле // Позабыл о славе прежних дней, // О златом черниговском престоле, // О желанной Глебовне своей!
Зашумели буйны молодцы посередь двора; зазвенели мечи булатные по крутым бедрам; застучали палицы железные у красна крыльца, закидали шапки разнорядь по поднебесью. Надевают могучи богатыри сбрую
ратную, садятся на добрых коней, выезжают во чисто
поле…»