Неточные совпадения
Смех, которым ответил адвокат на замечание Нехлюдова о том, что суд не имеет значения, если судейские могут по своему произволу применять или не применять
закон,
и интонация, с которой он произнес слова: «философия»
и «общие вопросы», показали Нехлюдову, как совершенно различно он
и адвокат
и, вероятно,
и друзья адвоката смотрят на вещи,
и как, несмотря на всё свое теперешнее удаление от прежних своих приятелей, как Шенбок, Нехлюдов еще гораздо дальше чувствует себя от адвоката
и людей его круга.
Но когда прошло известное время,
и он ничего не устроил, ничего не показал,
и когда, по
закону борьбы за существование, точно такие же, как
и он, научившиеся писать
и понимать бумаги, представительные
и беспринципные чиновники вытеснили его,
и он должен был выйти в отставку, то всем стало ясно, что он был не только не особенно умный
и не глубокомысленный
человек, но очень ограниченный
и мало образованный, хотя
и очень самоуверенный
человек, который едва-едва поднимался в своих взглядах до уровня передовых статей самых пошлых консервативных газет.
Речь шла только о том, имел или не имел по
закону издатель право напечатать статью фельетониста,
и какое он совершил преступление, напечатав ее, — диффамацию или клевету,
и как диффамация включает в себе клевету или клевета диффамацию,
и еще что-то мало понятное для простых
людей о разных статьях
и решениях какого-то общего департамента.
Третий разряд составляли
люди, наказанные за то, что они совершали, по их понятиям, самые обыкновенные
и даже хорошие поступки, но такие, которые, по понятиям чуждых им
людей, писавших
законы, считались преступлениями. К этому разряду принадлежали
люди, тайно торгующие вином, перевозящие контрабанду, рвущие траву, собирающие дрова в больших владельческих
и казенных лесах. К этим же
людям принадлежали ворующие горцы
и еще неверующие
люди, обворовывающие церкви.
К этим
людям он, ближе узнав их, причислил
и тех развращенных, испорченных
людей, которых новая школа называет преступным типом
и существование которых в обществе признается главным доказательством необходимости уголовного
закона и наказания.
С ним случилось то, что всегда случается с
людьми, обращающимися к науке не для того, чтобы играть роль в науке: писать, спорить, учить, а обращающимися к науке с прямыми, простыми, жизненными вопросами; наука отвечала ему на тысячи равных очень хитрых
и мудреных вопросов, имеющих связь с уголовным
законом, но только не на тот, на который он искал ответа.
— Я видел на суде, как товарищ прокурора всеми силами старался обвинить несчастного мальчика, который во всяком неизвращенном
человеке мог возбудить только сострадание; знаю, как другой прокурор допрашивал сектанта
и подводил чтение Евангелия под уголовный
закон; да
и вся деятельность судов состоит только в таких бессмысленных
и жестоких поступках.
«Всё дело в том, — думал Нехлюдов, — что
люди эти признают
законом то, что не есть
закон,
и не признают
законом то, что есть вечный, неизменный, неотложный
закон, самим Богом написанный в сердцах
людей.
И это не может быть иначе, потому что взаимная любовь между
людьми есть основной
закон жизни человеческой.
Одни
люди в большинстве случаев пользуются своими мыслями, как умственной игрой, обращаются с своим разумом, как с маховым колесом, с которого снят передаточный ремень, а в поступках своих подчиняются чужим мыслям — обычаю, преданию,
закону; другие же, считая свои мысли главными двигателями всей своей деятельности, почти всегда прислушиваются к требованиям своего разума
и подчиняются ему, только изредка,
и то после критической оценки, следуя тому, что решено другими.
Люди, пожившие в тюрьме, всем существом своим узнавали, что, судя по тому, что происходит над ними, все те нравственные
законы уважения
и сострадания к
человеку, которые проповедываются
и церковными
и нравственными учителями, в действительности отменены,
и что поэтому
и им не следует держаться их.
Возмущало Нехлюдова, главное, то, что в судах
и министерствах сидели
люди, получающие большое, собираемое с народа жалованье за то, что они, справляясь в книжках, написанных такими же чиновниками, с теми же мотивами, подгоняли поступки
людей, нарушающих написанные ими
законы, под статьи,
и по этим статьям отправляли
людей куда-то в такое место, где они уже не видали их,
и где
люди эти в полной власти жестоких, огрубевших смотрителей, надзирателей, конвойных миллионами гибли духовно
и телесно.
Но на своем месте я не позволяю себе отступать от самой строгой буквы
закона, именно потому, что я —
человек и могу увлечься жалостью.
— Пожалуйста, переведите это, — сказал он Нехлюдову. — Вы поссорились
и подрались, а Христос, который умер за нас, дал нам другое средство разрешать наши ссоры. Спросите у них, знают ли они, как по
закону Христа надо поступить с
человеком, который обижает нас.
Неточные совпадения
Следовало бы тоже принять во внимание
и прежнюю жизнь
человека, потому что, если не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да
и признанья настоящего не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет
и даже не просит о смягчении,
и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что не я его наказываю, а
закон.
— Павел Иванович, все равно:
и с имуществом,
и со всем, что ни есть на свете, вы должны проститься. Вы подпали под неумолимый
закон, а не под власть какого
человека.
Ясно только одно, что порядок зарождения
людей, всех этих разрядов
и подразделений, должно быть весьма верно
и точно определен каким-нибудь
законом природы.
Тут была тоже одна собственная теорийка, — так себе теория, — по которой
люди разделяются, видите ли, на материал
и на особенных
людей, то есть на таких
людей, для которых, по их высокому положению,
закон не писан, а, напротив, которые сами сочиняют
законы остальным
людям, материалу-то, сору-то.
Она именно состоит в том, что
люди, по
закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных,
и собственно на
людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово.