Неточные совпадения
Шестой ребенок, прижитый от проезжего цыгана, была девочка, и участь ее была
бы та же, но случилось
так, что одна из двух старых барышень зашла в скотную, чтобы сделать выговор скотницам за сливки, пахнувшие коровой.
Если
бы его спросили, почему он считает себя выше большинства людей, он не мог
бы ответить,
так как вся его жизнь не являла никаких особенных достоинств.
«Этот протоиереев сын сейчас станет мне «ты» говорить», подумал Нехлюдов и, выразив на своем лице
такую печаль, которая была
бы естественна только, если
бы он сейчас узнал о смерти всех родных, отошел от него и приблизился к группе, образовавшейся около бритого высокого, представительного господина, что-то оживленно рассказывавшего.
Вслед за старушкой из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал
так, что старушка с цветами осталась не при чем, а делец, давший ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и он чувствовал это и всей наружностью своей как
бы говорил: «не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
Одни слишком громко повторяли слова, как будто с задором и выражением, говорящим: «а я всё-таки буду и буду говорить», другие же только шептали, отставали от священника и потом, как
бы испугавшись, не во-время догоняли его; одни крепко-крепко, как
бы боясь, что выпустят что-то, вызывающими жестами держали свои щепотки, а другие распускали их и опять собирали.
Как только Катюша входила в комнату или даже издалека Нехлюдов видел ее белый фартук,
так всё для него как
бы освещалось солнцем, всё становилось интереснее, веселее, значительнее; жизнь становилась радостней.
Если
бы Нехлюдов тогда ясно сознал
бы свою любовь к Катюше и в особенности если
бы тогда его стали
бы убеждать в том, что он никак не может и не должен соединить свою судьбу с
такой девушкой, то очень легко могло
бы случиться, что он, с своей прямолинейностью во всем, решил
бы, что нет никаких причин не жениться на девушке, кто
бы она ни была, если только он любит ее. Но тетушки не говорили ему про свои опасения, и он
так и уехал, не сознав своей любви к этой девушке.
Один — духовный, ищущий блага себе только
такого, которое было
бы благо и других людей, и другой — животный человек, ищущий блага только себе и для этого блага готовый пожертвовать благом всего мира.
— То-то ты
так вдруг полюбил тетушек, — сказал ему Шенбок, увидав Катюшу, — что неделю живешь у них. Это и я на твоем месте не уехал
бы. Прелесть!
Он думал еще и о том, что, хотя и жалко уезжать теперь, не насладившись вполне любовью с нею, необходимость отъезда выгодна тем, что сразу разрывает отношения, которые трудно
бы было поддерживать. Думал он еще о том, что надо дать ей денег, не для нее, не потому, что ей эти деньги могут быть нужны, а потому, что
так всегда делают, и его
бы считали нечестным человеком, если
бы он, воспользовавшись ею, не заплатил
бы за это. Он и дал ей эти деньги, — столько, сколько считал приличным по своему и ее положению.
Но вот теперь эта удивительная случайность напомнила ему всё и требовала от него признания своей бессердечности, жестокости, подлости, давших ему возможность спокойно жить эти десять лет с
таким грехом на совести. Но он еще далек был от
такого признания и теперь думал только о том, как
бы сейчас не узналось всё, и она или ее защитник не рассказали всего и не осрамили
бы его перед всеми.
«И
такая удивительная случайность! Ведь надо же, чтобы это дело пришлось именно на мою сессию, чтобы я, нигде не встречая ее 10 лет, встретил ее здесь, на скамье подсудимых! И чем всё это кончится? Поскорей, ах, поскорей
бы!»
— Она и опиумом могла лишить жизни, — сказал полковник, любивший вдаваться в отступления, и начал при этом случае рассказывать о том, что у его шурина жена отравилась опиумом и умерла
бы, если
бы не близость доктора и принятые во время меры. Полковник рассказывал
так внушительно, самоуверенно и с
таким достоинством, что ни у кого не достало духа перебить его. Только приказчик, заразившись примером, решился перебить его, чтобы рассказать свою историю.
Нехлюдов посмотрел на подсудимых. Они, те самые, чья судьба решилась, всё
так же неподвижно сидели за своей решеткой перед солдатами. Маслова улыбалась чему-то. И в душе Нехлюдова шевельнулось дурное чувство. Перед этим, предвидя ее оправдание и оставление в городе, он был в нерешительности, как отнестись к ней; и отношение к ней было трудно. Каторга же и Сибирь сразу уничтожали возможность всякого отношения к ней: недобитая птица перестала
бы трепаться в ягдташе и напоминать о себе.
Он извинился зa то, что опоздал, и хотел сесть на пустое место на конце стола между Мисси и Катериной Алексеевной, но старик Корчагин потребовал, чтобы он, если уже не пьет водки, то всё-таки закусил
бы у стола, на котором были омары, икра, сыры, селедки.
— Да, да, — сказал он, доставая папироску, и
таким тоном, который явно говорил, что ему не хотелось
бы итти.
Широкогрудый, мускулистый красавец Филипп слегка поклонился, как
бы извиняясь, и, слегка ступая по ковру своими сильными, с выдающимися икрами ногами, покорно и молча перешел к другому окну и, старательно взглядывая на княгиню, стал
так расправлять гардину, чтобы ни один луч не смел падать на нее.
— Не поправляйтесь, а лучше скажите, чем же мы
так дурны, — сказала Катерина Алексеевна, играя словами и как
бы не замечая серьезности Нехлюдова.
Если
бы Мисси должна была объяснить, что она разумеет под словами: «после всего, что было», она не могла
бы ничего сказать определенного, а между тем она несомненно знала, что он не только вызвал в ней надежду, но почти обещал ей. Всё это были не определенные слова, но взгляды, улыбки, намеки, умолчания. Но она всё-таки считала его своим, и лишиться его было для нее очень тяжело.
Он чувствовал, что формально, если можно
так выразиться, он был прав перед нею: он ничего не сказал ей
такого, что
бы связывало его, не делал ей предложения, но по существу он чувствовал, что связал себя с нею, обещал ей, а между тем нынче он почувствовал всем существом своим, что не может жениться на ней.
— Конвойный, и то говорит: «это всё тебя смотреть ходят». Придет какой-нибудь: где тут бумага какая или еще что, а я вижу, что ему не бумага нужна, а меня
так глазами и ест, — говорила она, улыбаясь и как
бы в недоумении покачивая головой. — Тоже — артисты.
— Мотри, как
бы тебе еще не влетело, — тотчас ответила Кораблева, присоединив
такие же ругательства. И обе затихли.
— Только
бы не помешали мне, я
бы тебе бельма-то повыдрала… — опять заговорила рыжая, и опять не заставил себя ждать
такой же ответ Кораблихи.
Так же трудно показалось нынче утром сказать всю правду Мисси. Опять нельзя было начинать говорить, — это было
бы оскорбительно. Неизбежно должно было оставаться, как и во многих житейских отношениях, нечто подразумеваемое. Одно он решил нынче утром: он не будет ездить к ним и скажет правду, если спросят его.
— И пропади они пропадом, эти самые половики, они мне и вовсе не нужны. Кабы я знал, что столько из-за них докуки будет,
так не то что искать, а приплатил
бы к ним красненькую, да и две
бы отдал, только
бы не таскали на допросы. Я на извозчиках рублей 5 проездил. А я же нездоров. У меня и грыжа и ревматизмы.
«
Такое же опасное существо, как вчерашняя преступница, — думал Нехлюдов, слушая всё, что происходило перед ним. — Они опасные, а мы не опасные?.. Я — распутник, блудник, обманщик, и все мы, все те, которые, зная меня
таким, каков я есмь, не только не презирали, но уважали меня? Но если
бы даже и был этот мальчик самый опасный для общества человек из всех людей, находящихся в этой зале, то что же, по здравому смыслу, надо сделать, когда он попался?
Но
такого человека, который
бы пожалел его, не нашлось ни одного во всё то время, когда он, как зверок, жил в городе свои года ученья и, обстриженный под гребенку, чтоб не разводить вшей, бегал мастерам за покупкой; напротив, всё, что он слышал от мастеров и товарищей с тех пор, как он живет в городе, было то, что молодец тот, кто обманет, кто выпьет, кто обругает, кто прибьет, развратничает.
— Потому что я обманул ее и привел в то положение в котором она теперь. Если
бы она не была тем, до чего я ее довел, она и не подверглась
бы такому обвинению.
— Да? Вот как! — сказал прокурор. — Это действительно очень исключительный случай. Вы, кажется, гласный красноперского земства? — спросил прокурор, как
бы вспоминая, что он слышал прежде про этого Нехлюдова, теперь заявлявшего
такое странное решение.
— Так-с, — сказал прокурор всё с той же чуть заметной улыбкой, как
бы показывая этой улыбкой то, что
такие заявления знакомы ему и принадлежат к известному ему забавному разряду. — Так-с, но вы, очевидно, понимаете, что я, как прокурор суда, не могу согласиться с вами. И потому советую вам заявить об этом на суде, и суд разрешит ваше заявление и признает его уважительным или неуважительным и в последнем случае наложит на вас взыскание. Обратитесь в суд.
Смотритель был
такой доброй души человек, что он никак не мог
бы жить
так, если
бы не находил поддержки в этой вере.
—
Так вы
бы так говорили, когда в сборной были. Вам кого же нужно видеть?
И потому, каково
бы ни было положение человека, он непременно составит себе
такой взгляд на людскую жизнь вообще, при котором его деятельность будет казаться ему важною и хорошею.
Люди, судьбою и своими грехами-ошибками наставленные в известное положение, как
бы оно ни было неправильно, составляют себе
такой взгляд на жизнь вообще, при котором их положение представляется им хорошим и уважительным.
— Ну, всё-таки я вам скажу, по мере сил приносить пользу, всё-таки, что могу, смягчаю. Кто другой на моем месте совсем
бы не
так повел. Ведь это легко сказать: 2000 с лишним человек, да каких. Надо знать, как обойтись. Тоже люди, жалеешь их. А распустить тоже нельзя.
—
Так вот я
бы желал видеть Маслову.
—
Так если можно, я
бы пошел.
Казалось, служа в гвардейском, близком к царской фамилии полку, Масленникову пора
бы привыкнуть к общению с царской фамилией, но, видно, подлость только усиливается повторением, и всякое
такое внимание приводило Масленникова в
такой же восторг, в который приходит ласковая собачка после того, как хозяин погладит, потреплет, почешет ее за ушами.
— Он сказал: «куда
бы тебя ни послали, я за тобой поеду», — сказала Маслова. — Поедет — поедет, не поедет — не поедет. Я просить не стану. Теперь он в Петербург едет хлопотать. У него там все министры родные, — продолжала она, — только всё-таки не нуждаюсь я им.
— Сколько честью просил, — говорил улыбающийся приказчик, оглядываясь на Нехлюдова, как
бы призывая его в свидетели, — если пригоняете в обед,
так смотрите за своей скотиной.
Земля же, которая
так необходима ему, что люди мрут от отсутствия ее, обрабатывается этими же доведенными до крайней нужды людьми для того, чтобы хлеб с нее продавался за границу и владельцы земли могли
бы покупать себе шляпы, трости, коляски, бронзы и т.п.
— Не согласны, потому дело непривычное. Как было,
так и пускай будет. Семена
бы только отменить, — послышались голоса.
—
Так нельзя ли позвать сюда
таких самых понятливых крестьян, несколько человек, — сказал Нехлюдов, — я
бы им подробно растолковал.
А
так, чтобы тот, кто будет владеть хорошей, платил
бы тем, которые не владеют землею, то, что его земля стоит, — сам себе отвечал Нехлюдов.
— А
так как трудно распределить, кто кому должен платить, и
так как на общественные нужды деньги собирать нужно, то и сделать
так, чтобы тот, кто владеет землей, платил
бы в общество на всякие нужды то, что его земля стоит.
Глядя на фотографию, она чувствовала себя
такой, какой она была изображена на ней, и мечтала о том, как она была счастлива тогда и могла
бы еще быть счастлива с ним теперь.
— Non, il est impayable, [Нет, он бесподобен,] — обратилась графиня Катерина Ивановна к мужу. — Он мне велит итти на речку белье полоскать и есть один картофель. Он ужасный дурак, но всё-таки ты ему сделай, что он тебя просит. Ужасный оболтус, — поправилась она. — А ты слышал: Каменская, говорят, в
таком отчаянии, что боятся за ее жизнь, — обратилась она к мужу, — ты
бы съездил к ней.
И он точно не сомневался в этом не потому, что это было
так, а потому, что если
бы это было не
так, ему
бы надо было признать себя не почтенным героем, достойно доживающим хорошую жизнь, а негодяем, продавшим и на старости лет продолжающим продавать свою совесть.
— Ну, если
бы и я и все
так, как вы, не служили
бы?
Казалось
бы, важно могло быть только то, правда ли, что председатель акционерного общества обкрадывает своих доверителей, и как сделать
так, чтобы он перестал их обкрадывать.