Неточные совпадения
И нетронутое
с отпечатанными буквами
мыло, и полотенца, и сама она, — всё это было одинаково чисто, свежо, нетронуто, приятно.
— Ну, здравствуйте,
мой друг, садитесь и рассказывайте, — сказала княгиня Софья Васильевна
с своей искусной, притворной, совершенно похожей на натуральную, улыбкой, открывавшей прекрасные длинные зубы, чрезвычайно искусно сделанные, совершенно такие же, какими были настоящие. — Мне говорят, что вы приехали из суда в очень мрачном настроении. Я думаю, что это очень тяжело для людей
с сердцем, — сказала она по-французски.
— Ай, девка, хороша, — говорил один. — Тетеньке
мое почтение, — говорил другой, подмигивая глазом. Один, черный,
с выбритым синим затылком и усами на бритом лице, путаясь в кандалах и гремя ими, подскочил к ней и обнял ее.
— Видно, и вправду, касатка, — говорила она, — правду-то боров сжевал. Делают, что хотят. Матвеевна говорит: ослобонят, а я говорю: нет, говорю, касатка, чует
мое сердце, заедят они ее, сердешную, так и вышло, — говорила она,
с удовольствием слушая звук своего голоса.
Особенная эта служба состояла в том, что священник, став перед предполагаемым выкованным золоченым изображением (
с черным лицом и черными руками) того самого Бога, которого он ел, освещенным десятком восковых свечей, начал странным и фальшивым голосом не то петь, не то говорить следующие слова: «Иисусе сладчайший, апостолов славо, Иисусе
мой, похвала мучеников, владыко всесильне, Иисусе, спаси мя, Иисусе спасе
мой, Иисусе
мой краснейший, к Тебе притекающего, спасе Иисусе, помилуй мя, молитвами рождшия Тя, всех, Иисусе, святых Твоих, пророк же всех, спасе
мой Иисусе, и сладости райския сподоби, Иисусе человеколюбче!»
— Ну, всё-таки я вам скажу, по мере сил приносить пользу, всё-таки, что могу, смягчаю. Кто другой на
моем месте совсем бы не так повел. Ведь это легко сказать: 2000
с лишним человек, да каких. Надо знать, как обойтись. Тоже люди, жалеешь их. А распустить тоже нельзя.
Нехлюдову вспомнилось всё это и больше всего счастливое чувство сознания своего здоровья, силы и беззаботности. Легкие, напруживая полушубок, дышат морозным воздухом, на лицо сыплется
с задетых дугой веток снег, телу тепло, лицу свежо, и на душе ни забот, ни упреков, ни страхов, ни желаний. Как было хорошо! А теперь? Боже
мой, как всё это было мучительно и трудно!..
Вот Фанарин, я не знаю его лично, да и по
моему общественному положению наши пути не сходятся, но он положительно дурной человек, вместе
с тем позволяет себе говорить на суде такие вещи, такие вещи…
— И в мыслях, барин, не было. А он, злодей
мой, должно, сам поджег. Сказывали, он только застраховал. А на нас
с матерью сказали, что мы были, стращали его. Оно точно, я в тот раз обругал его, не стерпело сердце. А поджигать не поджигал. И не был там, как пожар начался. А это он нарочно подогнал к тому дню, что
с матушкой были. Сам зажег для страховки, а на нас сказал.
— Сила
моя не берет, что же ты крест
с шеи тащишь? — говорил один озлобленный бабий голос.
— Вы знаете, отчего барон — Воробьев? — сказал адвокат, отвечая на несколько комическую интонацию,
с которой Нехлюдов произнес этот иностранный титул в соединении
с такой русской фамилией. — Это Павел за что-то наградил его дедушку, — кажется, камер-лакея, — этим титулом. Чем-то очень угодил ему. — Сделать его бароном,
моему нраву не препятствуй. Так и пошел: барон Воробьев. И очень гордится этим. А большой пройдоха.
— Прощайте,
мой милый, не взыщите
с меня, но я любя вас говорю.
— Сюда или сюда садитесь лучше, — говорила Лидия, указывая на мягкое сломанное кресло,
с которого только что встал молодой человек. —
Мой двоюродный брат — Захаров, — сказала она, заметив взгляд, которым Нехлюдов оглядывал молодого человека.
Когда меня после допроса раздели, одели в тюремное платье за №, ввели под своды, отперли двери, толкнули туда и заперли на замок и ушли, и остался один часовой
с ружьем, который ходил молча и изредка заглядывал в щелку
моей двери, — мне стало ужасно тяжело.
—
С точки зрения частного человека это может представляться так, — сказал он, — но
с государственной точки зрения представляется несколько иное. Впрочем,
мое почтение, — сказал Топоров, наклоняя голову и протягивая руку.
— Совесть же
моя требует жертвы своей свободой для искупления
моего греха, и решение
мое жениться на ней, хотя и фиктивным браком, и пойти за ней, куда бы ее ни послали, остается неизменным»,
с злым упрямством сказал он себе и, выйдя из больницы, решительным шагом направился к большим воротам острога.
— Позвольте, — не давая себя перебить, продолжал Игнатий Никифорович, — я говорю не за себя и за своих детей. Состояние
моих детей обеспечено, и я зарабатываю столько, что мы живем и полагаю, что и дети будут жить безбедно, и потому
мой протест против ваших поступков, позвольте сказать, не вполне обдуманных, вытекает не из личных интересов, а принципиально я не могу согласиться
с вами. И советовал бы вам больше подумать, почитать…
«Милая Наташа, не могу уехать под тяжелым впечатлением вчерашнего разговора
с Игнатьем Никифоровичем…» начал он. «Что же дальше? Просить простить за то, чтò я вчера сказал? Но я сказал то, что думал. И он подумает, что я отрекаюсь. И потом это его вмешательство в
мои дела… Нет, не могу», и, почувствовав поднявшуюся опять в нем ненависть к этому чуждому, самоуверенному, непонимающему его человеку, Нехлюдов положил неконченное письмо в карман и, расплатившись, вышел на улицу и поехал догонять партию.
Нехлюдов слез
с пролетки и вслед за ломовым, опять мимо пожарного часового, вошел на двор участка. На дворе теперь пожарные уже кончили
мыть дроги, и на их месте стоял высокий костлявый брандмайор
с синим околышем и, заложив руки в карманы, строго смотрел на буланого
с наеденной шеей жеребца, которого пожарный водил перед ним. Жеребец припадал на переднюю ногу, и брандмайор сердито говорил что-то стоявшему тут же ветеринару.
— А-а!..
Мое почтение, мне некогда, — сказал доктор и,
с досадой отдернув вниз панталоны, направился к койкам больных.
— Да мне удобнее, я
с Тарасом вместе, — сказал он. — Да вот еще что, — прибавил он, — до сих пор я еще не отдал в Кузминском землю крестьянам, так что в случае
моей смерти твои дети наследуют.
И взялась она, братец ты
мой,
с того часа работать.
— Она не политическая, — повторил он, — но по
моей просьбе ей разрешено высшим начальством следовать
с политическими…
— Дело
мое к вам в следующем, — начал Симонсон, когда-тo они вместе
с Нехлюдовым вышли в коридор. В коридоре было особенно слышно гуденье и взрывы голосов среди уголовных. Нехлюдов поморщился, но Симонсон, очевидно, не смущался этим. — Зная ваше отношение к Катерине Михайловне, — начал он, внимательно и прямо своими добрыми глазами глядя в лицо Нехлюдова, — считаю себя обязанным, — продолжал он, но должен был остановиться, потому что у самой двери два голоса кричали враз, о чем-то споря...
«Одно из двух: или она полюбила Симонсона и совсем не желала той жертвы, которую я воображал, что приношу ей, или она продолжает любить меня и для
моего же блага отказывается от меня и навсегда сжигает свои корабли, соединяя свою судьбу
с Симонсоном», подумал Нехлюдов, и ему стало стыдно. Он почувствовал, что краснеет.