Выбрав из десятка галстуков и брошек те, какие первые попались
под руку, — когда-то это было ново и забавно, теперь было совершенно всё равно, — Нехлюдов оделся в вычищенное и приготовленное на стуле платье и вышел, хотя и не вполне свежий, но чистый и душистый, в длинную, с натертым вчера тремя мужиками паркетом столовую с огромным дубовым буфетом и таким же большим раздвижным столом, имевшим что-то торжественное в своих широко расставленных в виде львиных лап резных ножках.
— Ах, ты об этом? Нет, mon cher, решительно тебя не надо пускать, тебе до всего дело. Пойдем, пойдем, Annette зовет нас, — сказал он, подхватывая его
под руку и выказывая опять такое же возбуждение, как и после внимания важного лица, но только теперь уже не радостное, а тревожное.
Так, захватив сотни таких, очевидно не только не виноватых, но и не могущих быть вредными правительству людей, их держали иногда годами в тюрьмах, где они заражались чахоткой, сходили с ума или сами убивали себя; и держали их только потому, что не было причины выпускать их, между тем как, будучи
под рукой в тюрьме, они могли понадобиться для разъяснения какого-нибудь вопроса при следствии.
Неточные совпадения
Выйдя в коридор, секретарь встретил Бреве. Подняв высоко плечи, он, в расстегнутом мундире, с портфелем
под мышкой, чуть не бегом, постукивая каблуками и махая свободной
рукой так, что плоскость
руки была перпендикулярна к направлению его хода, быстро шагал по коридору.
Он также поспешно, с портфелем
под мышкой, и так же махая
рукой, прошел к своему месту у окна и тотчас же погрузился в чтение и пересматривание бумаг, пользуясь каждой минутой для того, чтобы приготовиться к делу.
Но тут, за кустами, была незнакомая ему канавка, заросшая крапивой; он спотыкнулся в нее и, острекав
руки крапивой и омочив их уже павшей
под вечер росой, упал, но тотчас же, смеясь над собой, справился и выбежал на чистое место.
— Мы и то с тетенькой, касатка, переговаривались, може, сразу ослобонят. Тоже, сказывали, бывает. Еще и денег надают,
под какой час попадешь, — тотчас же начала своим певучим голосом сторожиха. — Ан, вот оно что. Видно, сгад наш не в
руку. Господь, видно, свое, касатка, — не умолкая вела она свою ласковую и благозвучную речь.
«Он в освещенном вагоне, на бархатном кресле сидит, шутит, пьет, а я вот здесь, в грязи, в темноте,
под дождем и ветром — стою и плачу», подумала Катюша, остановилась и, закинув голову назад и схватившись за нее
руками, зарыдала.
Они съедали хлеб из-под
рук у посаженных и даже нападали на самих посаженных, если они переставали шевелиться.
— Вместе выйдем, — сказал Нехлюдов, с удовольствием пожимая сильную, широкую
руку Богатырева и, как всегда,
под приятным впечатлением чего-то здорового, бессознательного, свежего, расстался с ним на крыльце его дома.
— Ничего, ваше благородие, я так довезу, — сказал городовой, твердо усаживаясь рядом с умирающим на сиденье и обхватывая его сильной правой
рукой под мышку.
— В тесноте, да не в обиде, — сказал певучим голосом улыбающийся Тарас и, как перышко, своими сильными
руками поднял свой двухпудовый мешок и перенес его к окну. — Места много, а то и постоять можно, и
под лавкой можно. Уж на что покойно. А то вздорить! — говорил он, сияя добродушием и ласковостью.
Увидав Нехлюдова, он, не встав с корточек, глядя снизу вверх из-под своих нависших бровей, подал
руку.
Исхудалый и бледный, с поджатыми
под себя ногами в валенках, он, сгорбившись и дрожа, сидел в дальнем углу нар и, засунув
руки в рукава полушубка, лихорадочными глазами смотрел на Нехлюдова.
Другой был мальчик лет десяти; он лежал между двумя арестантами и, подложив
руку под щеку, спал на ноге одного из них.
Генерал, одутловатый, с картофельным носом и выдающимися шишками на лбу и оголенном черепе и мешками
под глазами, сангвинический человек, сидел в татарском шелковом халате и с папиросой в
руках пил чай из стакана в серебряном подстаканнике.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый
под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна //
Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Смеркалось; на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; //
Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной
рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, // На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя душа, // Прелестным пальчиком писала // На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, // И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: // И стол с померкшею лампадой, // И груда книг, и
под окном // Кровать, покрытая ковром, // И вид в окно сквозь сумрак лунный, // И этот бледный полусвет, // И лорда Байрона портрет, // И столбик с куклою чугунной //
Под шляпой с пасмурным челом, // С
руками, сжатыми крестом.
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто
руку // С той стороны подал бы ей; // Но вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и что ж? медведь за ней!
Но что бы ни было, читатель, // Увы! любовник молодой, // Поэт, задумчивый мечтатель, // Убит приятельской
рукой! // Есть место: влево от селенья, // Где жил питомец вдохновенья, // Две сосны корнями срослись; //
Под ними струйки извились // Ручья соседственной долины. // Там пахарь любит отдыхать, // И жницы в волны погружать // Приходят звонкие кувшины; // Там у ручья в тени густой // Поставлен памятник простой.