Неточные совпадения
Чувствуя направленные на себя взгляды, арестантка незаметно,
не поворачивая головы, косилась на тех, кто смотрел на нее, и
это обращенное на нее внимание веселило ее.
История арестантки Масловой была очень обыкновенная история. Маслова была дочь незамужней дворовой женщины, жившей при своей матери-скотнице в деревне у двух сестер-барышень помещиц. Незамужняя женщина
эта рожала каждый год, и, как
это обыкновенно делается по деревням, ребенка крестили, и потом мать
не кормила нежеланно появившегося, ненужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода.
Так жила она до 16-ти лет. Когда же ей минуло 16 лет, к ее барышням приехал их племянник — студент, богатый князь, и Катюша,
не смея ни ему ни даже себе признаться в
этом, влюбилась в него. Потом через два года
этот самый племянник заехал по дороге на войну к тетушкам, пробыл у них четыре дня и накануне своего отъезда соблазнил Катюшу и, сунув ей в последний день сторублевую бумажку, уехал. Через пять месяцев после его отъезда она узнала наверное, что она беременна.
С тех пор ей всё стало постыло, и она только думала о том, как бы ей избавиться от того стыда, который ожидал ее, и она стала
не только неохотно и дурно служить барышням, но, сама
не знала, как
это случилось, — вдруг ее прорвало. Она наговорила барышням грубостей, в которых сама потом раскаивалась, и попросила расчета.
Потом хозяйка вызвала Маслову и сказала, что
это писатель, у которого денег очень много и который ничего
не пожалеет, если она ему понравится.
В конце же недели поездка в государственное учреждение — участок, где находящиеся на государственной службе чиновники, доктора — мужчины, иногда серьезно и строго, а иногда с игривой веселостью, уничтожая данный от природы для ограждения от преступления
не только людям, но и животным стыд, осматривали
этих женщин и выдавали им патент на продолжение тех же преступлений, которые они совершали с своими сообщниками в продолжение недели.
Выбрав из десятка галстуков и брошек те, какие первые попались под руку, — когда-то
это было ново и забавно, теперь было совершенно всё равно, — Нехлюдов оделся в вычищенное и приготовленное на стуле платье и вышел, хотя и
не вполне свежий, но чистый и душистый, в длинную, с натертым вчера тремя мужиками паркетом столовую с огромным дубовым буфетом и таким же большим раздвижным столом, имевшим что-то торжественное в своих широко расставленных в виде львиных лап резных ножках.
Причина
эта заключалась
не в том, что он 10 лет тому назад соблазнил Катюшу и бросил ее,
это было совершенно забыто им, и он
не считал
это препятствием для своей женитьбы; причина
эта была в том, что у него в
это самое время была с замужней женщиной связь, которая, хотя и была разорвана теперь с его стороны,
не была еще признана разорванной ею.
Сначала Нехлюдов
не мог устоять против соблазна, потом, чувствуя себя виноватым перед нею, он
не мог разорвать
эту связь без ее согласия.
Вот это-то и было причиной, по которой Нехлюдов считал себя
не в праве, если бы даже и хотел
этого, сделать предложение Корчагиной.
Предводитель был либеральный человек, и он вместе с некоторыми единомышленниками боролся против наступившей при Александре III реакции и весь был поглощен
этой борьбой и ничего
не знал о своей несчастной семейной жизни.
Если бы она
не согласилась на разрыв, она давно бы написала или даже сама приехала, как она делала
это прежде.
Письмо
это было и приятно и неприятно Нехлюдову, Приятно было чувствовать свою власть над большою собственностью и неприятно было то, что во время своей первой молодости он был восторженным последователем Герберта Спенсера и в особенности, сам будучи большим землевладельцем, был поражен его положением в «Social statics» о том, что справедливость
не допускает частной земельной собственности.
С прямотой и решительностью молодости он
не только говорил о том, что земля
не может быть предметом частной собственности, и
не только в университете писал сочинение об
этом, но и на деле отдал тогда малую часть земли (принадлежавшей
не его матери, а по наследству от отца ему лично) мужикам,
не желая противно своим убеждениям владеть землею.
Теперь оказывалось, что он на
это не имел права.
«И извозчики знают о моих отношениях к Корчагиным», подумал Нехлюдов, и нерешенный вопрос, занимавший его постоянно в последнее время: следует или
не следует жениться на Корчагиной, стал перед ним, и он, как в большинстве вопросов, представлявшихся ему в
это время, никак, ни в ту ни в другую сторону,
не мог решить его.
В пользу же в частности женитьбы именно на Мисси (Корчагину звали Мария и, как во всех семьях известного круга, ей дали прозвище) — было, во-первых, то, что она была породиста и во всем, от одежды до манеры говорить, ходить, смеяться, выделялась от простых людей
не чем-нибудь исключительным, а «порядочностью», — он
не знал другого выражения
этого свойства и ценил
это свойство очень высоко; во-вторых, еще то, что она выше всех других людей ценила его, стало быть, по его понятиям, понимала его.
Так что доводов было столько же за, сколько и против; по крайней мере, по силе своей доводы
эти были равны, и Нехлюдов, смеясь сам над собою, называл себя Буридановым ослом. И всё-таки оставался им,
не зная, к какой из двух вязанок обратиться.
Те, кто
не были знакомы, поспешили познакомиться с Нехлюдовым, очевидно считая
это за особую честь.
То же, что он выговаривал хорошо по-английски, по-французски и по-немецки, что на нем было белье, одежда, галстук и запонки от самых первых поставщиков
этих товаров, никак
не могло служить — он сам понимал — причиной признания своего превосходства.
А между тем он несомненно признавал
это свое превосходство и принимал выказываемые ему знаки уважения как должное и оскорблялся, когда
этого не было.
Это был Петр Герасимович (Нехлюдов никогда и
не знал и даже немного хвастал тем, что
не знает его фамилии), бывший учитель детей его сестры.
— Ну,
это гражданская доблесть. Погодите, как проголодаетесь да спать
не дадут,
не то запоете! — еще громче хохоча, заговорил Петр Герасимович.
«Ничто так
не поддерживает, как обливание водою и гимнастика», подумал он, ощупывая левой рукой с золотым кольцом на безымяннике напруженный бисепс правой. Ему оставалось еще сделать мулинэ (он всегда делал
эти два движения перед долгим сидением заседания), когда дверь дрогнула. Кто-то хотел отворить ее. Председатель поспешно положил гири на место и отворил дверь.
— И прекрасно, — сказал товарищ прокурора, но он вовсе
не находил
этого прекрасным: он
не спал всю ночь.
В сделанный перерыв из
этой залы вышла та самая старушка, у которой гениальный адвокат сумел отнять ее имущество в пользу дельца,
не имевшего на
это имущество никакого права, —
это знали и судьи, а тем более истец и его адвокат; но придуманный ими ход был такой, что нельзя было
не отнять имущество у старушки и
не отдать его дельцу.
Вслед за старушкой из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами осталась
не при чем, а делец, давший ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и он чувствовал
это и всей наружностью своей как бы говорил: «
не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
Судебный пристав
этот был честный человек, университетского образования, но
не мог нигде удержаться на месте, потому что пил запоем. Три месяца тому назад одна графиня, покровительница его жены, устроила ему
это место, и он до сих пор держался на нем и радовался
этому.
То же, что труд его в суде, состоящий в том, чтобы приводить людей к присяге над Евангелием, в котором прямо запрещена присяга, был труд нехороший, никогда
не приходило ему в голову, и он
не только
не тяготился
этим, но любил
это привычное занятие, часто при
этом знакомясь с хорошими господами.
Всё шло без задержек, скоро и
не без торжественности, и
эта правильность, последовательность и торжественность, очевидно, доставляли удовольствие участвующим, подтверждая в них сознание, что они делают серьезное и важное общественное дело.
Это чувство испытывал и Нехлюдов.
Бочковой было 43 года, звание — коломенская мещанка, занятие — коридорная в той же гостинице «Мавритания». Под судом и следствием
не была, копию с обвинительного акта получила. Ответы свои выговаривала Бочкова чрезвычайно смело и с такими интонациями, точно она к каждому ответу приговаривала: «да, Евфимия, и Бочкова, копию получила, и горжусь
этим, и смеяться никому
не позволю». Бочкова,
не дожидаясь того, чтобы ей сказали сесть, тотчас же села, как только кончились вопросы.
«Да
не может быть», продолжал себе говорить Нехлюдов, и между тем он уже без всякого сомнения знал, что
это была она, та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он одно время был влюблен, именно влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда
не вспоминал, потому что воспоминание
это было слишком мучительно, слишком явно обличало его и показывало, что он, столь гордый своей порядочностью,
не только
не порядочно, но прямо подло поступил с
этой женщиной.
Да,
это была она. Он видел теперь ясно ту исключительную, таинственную особенность, которая отделяет каждое лицо от другого, делает его особенным, единственным, неповторяемым. Несмотря на неестественную белизну и полноту лица, особенность
эта, милая, исключительная особенность, была в
этом лице, в губах, в немного косивших глазах и, главное, в
этом наивном, улыбающемся взгляде и в выражении готовности
не только в лице, но и во всей фигуре.
Так закончил свое чтение длинного обвинительного акта секретарь и, сложив листы, сел на свое место, оправляя обеими руками длинные волосы. Все вздохнули облегченно с приятным сознанием того, что теперь началось исследование, и сейчас всё выяснится, и справедливость будет удовлетворена. Один Нехлюдов
не испытывал
этого чувства: он весь был поглощен ужасом перед тем, что могла сделать та Маслова, которую он знал невинной и прелестной девочкой 10 лет тому назад.
—
Не могу я
этого сделать, потому как…
—
Не виновата я ни в чем, — бойко и твердо заговорила обвиняемая. — Я и в номер
не входила… А как
эта паскуда вошла, так она и сделала дело.
— В
этом признаю. Только я думала, как мне сказали, что они сонные, что от них ничего
не будет.
Не думала и
не хотела. Перед Богом говорю —
не хотела, — сказала она.
И товарищ прокурора тотчас же снял локоть с конторки и стал записывать что-то. В действительности он ничего
не записывал, а только обводил пером буквы своей записки, но он видал, как прокуроры и адвокаты
это делают: после ловкого вопроса вписывают в свою речь ремарку, которая должна сокрушить противника.
Председатель
не сейчас обратился к подсудимой, потому что он в
это время спрашивал члена в очках, согласен ли он на постановку вопросов, которые были уже вперед заготовлены и выписаны.
— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит меня. «Ступай, твой купец опять приехал». Я
не хотела выходить, но мадам велела. Тут он, — она опять с явным ужасом выговорила
это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом хотел послать еще за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему
не поверила. Тогда он меня послал к себе в номер. И сказал, где деньги и сколько взять. Я и поехала.
Председатель шептался в
это время с членом налево и
не слыхал того, что говорила Маслова, но для того, чтобы показать, что он всё слышал, он повторил ее последние слова.
Я думала, что
это не вредный порошок.
Нехлюдов в
это лето у тетушек переживал то восторженное состояние, когда в первый раз юноша
не по чужим указаниям, а сам по себе познает всю красоту и важность жизни и всю значительность дела, предоставленного в ней человеку, видит возможность бесконечного совершенствования и своего и всего мира и отдается
этому совершенствованию
не только с надеждой, но и с полной уверенностью достижения всего того совершенства, которое он воображает себе.
В то время Нехлюдов, воспитанный под крылом матери, в 19 лет был вполне невинный юноша. Он мечтал о женщине только как о жене. Все же женщины, которые
не могли, по его понятию, быть его женой, были для него
не женщины, а люди. Но случилось, что в
это лето, в Вознесенье, к тетушкам приехала их соседка с детьми: двумя барышнями, гимназистом и с гостившим у них молодым художником из мужиков.
— Ну, теперь
этих не поймаешь ни за что, — говорил «горевший» веселый художник, очень быстро бегавший на своих коротких и кривых, но сильных мужицких ногах, — нешто спотыкнутся.
Она придвинулась к нему, и он, сам
не зная, как
это случилось, потянулся к ней лицом; она
не отстранилась, он сжал крепче ее руку и поцеловал ее в губы.
Но
не только присутствие и близость Катюши производили
это действие на Нехлюдова;
это действие производило на него одно сознание того, что есть
эта Катюша, а для нее, что есть Нехлюдов.
Получал ли Нехлюдов неприятное письмо от матери, или
не ладилось его сочинение, или чувствовал юношескую беспричинную грусть, стоило только вспомнить о том, что есть Катюша, и он увидит ее, и всё
это рассеивалось.
Но она напрасно боялась
этого: Нехлюдов, сам
не зная того, любил Катюшу, как любят невинные люди, и его любовь была главной защитой от падения и для него и для нее.
Если бы Нехлюдов тогда ясно сознал бы свою любовь к Катюше и в особенности если бы тогда его стали бы убеждать в том, что он никак
не может и
не должен соединить свою судьбу с такой девушкой, то очень легко могло бы случиться, что он, с своей прямолинейностью во всем, решил бы, что нет никаких причин
не жениться на девушке, кто бы она ни была, если только он любит ее. Но тетушки
не говорили ему про свои опасения, и он так и уехал,
не сознав своей любви к
этой девушке.