Неточные совпадения
Ребенку
было три года,
когда мать ее заболела и умерла. Бабка-скотница тяготилась внучкой, и тогда старые барышни взяли девочку к себе. Черноглазая девочка вышла необыкновенно живая и миленькая, и старые барышни утешались ею.
Марья Ивановна говорила, что из девочки надо сделать работницу, хорошую горничную, и потому
была требовательна, наказывала и даже бивала девочку,
когда бывала не в духе.
Всех денег у Катюши,
когда она поселилась у повитухи,
было 127 рублей: 27 — зажитых и 100 рублей, которые дал ей ее соблазнитель.
Повитуха взяла у нее за прожитье — за корм и зa чай — за два месяца 40 рублей, 25 рублей пошли за отправку ребенка, 40 рублей повитуха выпросила себе взаймы на корову, рублей 20 разошлись так — на платья, на гостинцы, так что,
когда Катюша выздоровела, денег у нее не
было, и надо
было искать места.
Так прожила Маслова семь лет. За это время она переменила два дома и один раз
была в больнице. На седьмом году ее пребывания в доме терпимости и на восьмом году после первого падения,
когда ей
было 26 лет, с ней случилось то, за что ее посадили в острог и теперь вели на суд, после шести месяцев пребывания в тюрьме с убийцами и воровками.
В то время
когда Маслова, измученная длинным переходом, подходила с своими конвойными к зданию окружного суда, тот самый племянник ее воспитательниц, князь Дмитрий Иванович Нехлюдов, который соблазнил ее, лежал еще на своей высокой, пружинной с пуховым тюфяком, смятой постели и, расстегнув ворот голландской чистой ночной рубашки с заутюженными складочками на груди, курил папиросу. Он остановившимися глазами смотрел перед собой и думал о том, что предстоит ему нынче сделать и что
было вчера.
«Maman vous fait dire que votre couvert vous attendra jusqu’à la nuit. Venez absolument à quelle heure que cela soit. [Матушка велела вам сказать, что ваш прибор
будет ждать вас до ночи. Приходите непременно
когда угодно.]
У указанной двери стояли два человека, дожидаясь: один
был высокий, толстый купец, добродушный человек, который, очевидно,
выпил и закусил и
был в самом веселом расположении духа; другой
был приказчик еврейского происхождения. Они разговаривали о цене шерсти,
когда к ним подошел Нехлюдов и спросил, здесь ли комната присяжных.
А между тем он несомненно признавал это свое превосходство и принимал выказываемые ему знаки уважения как должное и оскорблялся,
когда этого не
было.
Теперь,
когда он входил на возвышение, он имел сосредоточенный вид, потому что у него
была привычка загадывать всеми возможными средствами на вопросы, которые он задавал себе.
—
Когда же Евфимии Бочковой
был предъявлен ее счет в банке на 1800 рублей серебром, — продолжал читать секретарь, — и спрошено: откуда у нее взялись такие деньги, она показала, что они нажиты ею в продолжение двенадцати лет вместе с Симоном Картинкиным, за которого она собиралась выйти замуж.
— Ну, а не заметила ли подсудимая,
когда доставала 40 рублей, сколько
было денег? — спросил опять прокурор.
Разговаривать,
когда они
были одни,
было хуже.
Он
был уверен, что его чувство к Катюше
есть только одно из проявлений наполнявшего тогда всё его существо чувства радости жизни, разделяемое этой милой, веселой девочкой.
Когда же он уезжал, и Катюша, стоя на крыльце с тетушками, провожала его своими черными, полными слез и немного косившими глазами, он почувствовал однако, что покидает что-то прекрасное, дорогое, которое никогда уже не повторится. И ему стало очень грустно.
Когда он считал нужным умерять свои потребности и носил старую шинель и не
пил вина, все считали это странностью и какой-то хвастливой оригинальностью,
когда же он тратил большие деньги на охоту или на устройство необыкновенного роскошного кабинета, то все хвалили его вкус и дарили ему дорогие вещи.
Когда он
был девственником и хотел остаться таким до женитьбы, то родные его боялись за его здоровье, и даже мать не огорчилась, а скорее обрадовалась,
когда узнала, что он стал настоящим мужчиной и отбил какую-то французскую даму у своего товарища.
Точно так же,
когда Нехлюдов, достигнув совершеннолетия, отдал то небольшое имение, которое он наследовал от отца, крестьянам, потому что считал несправедливым владенье землею, — этот поступок его привел в ужас его мать и родных и
был постоянным предметом укора и насмешки над ним всех его родственников.
Когда же Нехлюдов, поступив в гвардию, с своими высокопоставленными товарищами прожил и проиграл столько, что Елена Ивановна должна
была взять деньги из капитала, она почти не огорчилась, считая, что это естественно и даже хорошо,
когда эта оспа прививается в молодости и в хорошем обществе.
Он чувствовал, что влюблен, но не так, как прежде,
когда эта любовь
была для него тайной, и он сам не решался признаться себе в том, что он любит, и
когда он
был убежден в том, что любить можно только один paз, — теперь он
был влюблен, зная это и радуясь этому и смутно зная, хотя и скрывая от себя, в чем состоит любовь, и что из нее может выйти.
Нехлюдов чувствовал, что она видела его, не оглядываясь. Он видел это,
когда близко мимо нее проходил в алтарь. Ему нечего
было сказать ей, но он придумал и сказал, проходя мимо нее...
Так казалось Нехлюдову,
когда он взглядывал на ее стройную фигуру в белом платье с складочками и на сосредоточенно радостное лицо, по выражению которого он видел, что точь-в-точь то же, что
поет в его душе,
поет и в ее душе.
Чего он хотел от нее, он сам не знал. Но ему казалось, что
когда она вошла к нему в комнату, ему нужно
было сделать что-то, что все при этом делают, а он не сделал этого.
Он пришел в столовую. Тетушки нарядные, доктор и соседка стояли у закуски. Всё
было так обыкновенно, но в душе Нехлюдова
была буря. Он не понимал ничего из того, что ему говорили, отвечал невпопад и думал только о Катюше, вспоминая ощущение этого последнего поцелуя,
когда он догнал ее в коридоре. Он ни о чем другом не мог думать.
Когда она входила в комнату, он, не глядя на нее, чувствовал всем существом своим ее присутствие и должен
был делать усилие над собой, чтобы не смотреть на нее.
Она улыбнулась, только
когда он улыбнулся, улыбнулась, только как бы покоряясь ему, но в душе ее не
было улыбки, —
был страх.
В душе Нехлюдова в этот последний проведенный у тетушек день,
когда свежо
было воспоминание ночи, поднимались и боролись между собой два чувства: одно — жгучие, чувственные воспоминания животной любви, хотя и далеко не давшей того, что она обещала, и некоторого самодовольства достигнутой цели; другое — сознание того, что им сделано что-то очень дурное, и что это дурное нужно поправить, и поправить не для нее, а для себя.
«Но что же делать? Всегда так. Так это
было с Шенбоком и гувернанткой, про которую он рассказывал, так это
было с дядей Гришей, так это
было с отцом,
когда он жил в деревне и у него родился от крестьянки тот незаконный сын Митенька, который и теперь еще жив. А если все так делают, то, стало
быть, так и надо». Так утешал он себя, но никак не мог утешиться. Воспоминание это жгло его совесть.
Только один раз,
когда после войны, с надеждой увидать ее, он заехал к тетушкам и узнал, что Катюши уже не
было, что она скоро после его проезда отошла от них, чтобы родить, что где-то родила и, как слышали тетки, совсем испортилась, — у него защемило сердце.
Когда судебный пристав с боковой походкой пригласил опять присяжных в залу заседания, Нехлюдов почувствовал страх, как будто не он шел судить, но его вели в суд. В глубине души он чувствовал уже, что он негодяй, которому должно
быть совестно смотреть в глаза людям, а между тем он по привычке с обычными, самоуверенными движениями, вошел на возвышение и сел на свое место, вторым после старшины, заложив ногу на ногу и играя pince-nez.
Когда ему предоставлено
было слово, он медленно встал, обнаружив всю свою грациозную фигуру в шитом мундире, и, положив обе руки на конторку, слегка склонив голову, оглядел залу, избегая взглядом подсудимых, и начал...
Он отвергал показание Масловой о том, что Бочкова и Картинкин
были с ней вместе,
когда она брала деньги, настаивая на том, что показание ее, как уличенной отравительницы, не могло иметь веса. Деньги, 2500 рублей, говорил адвокат, могли
быть заработаны двумя трудолюбивыми и честными людьми, получавшими иногда в день по 3 и 5 рублей от посетителей. Деньги же купца
были похищены Масловой и кому-либо переданы или даже потеряны, так как она
была не в нормальном состоянии. Отравление совершила одна Маслова.
Потом,
когда он предположил, что присяжные уже достаточно прониклись этими истинами, он стал развивать другую истину о том, что убийством называется такое действие, от которого происходит смерть человека, что отравление поэтому тоже
есть убийство.
Когда же и эта истина, по его мнению,
была тоже воспринята присяжными, он разъяснил им то, что если воровство и убийство совершены вместе, то тогда состав преступления составляют воровство и убийство.
По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову, он
был убежден, что она не виновна ни в похищении ни в отравлении, и сначала
был и уверен, что все признают это; но
когда он увидал, что вследствие неловкой защиты купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически нравилась ему, чего он и не скрывал, и вследствие отпора на этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение стало склоняться к обвинению, он хотел возражать, но ему страшно
было говорить за Маслову, — ему казалось, что все сейчас узнают его отношения к ней.
Когда же зашла речь об ее участии в отравлении, то горячий заступник ее, купец, сказал, что надо признать ее невиновной, так как ей не зa чем
было отравлять его.
Когда Картинкин и Бочкова вышли, она всё еще сидела на месте и плакала, так что жандарм должен
был тронуть ее за рукав халата.
Когда же он вышел в коридор, она
была уже далеко.
Нехлюдов испытал чувство подобное тому, которое должна испытывать лошадь,
когда ее оглаживают, чтобы надеть узду и вести запрягать. А ему нынче больше, чем когда-нибудь,
было неприятно возить. Он извинился, что ему надо домой, и стал прощаться. Мисси дольше обыкновенного удержала его руку.
Когда Корней ушел с прибором, Нехлюдов подошел
было к самовару, чтобы засыпать чай, но, услыхав шаги Аграфены Петровны, поспешно, чтобы не видать ее, вышел в гостиную, затворив за собой дверь.
Вспомнил он последнее свидание с ней, ту животную страсть, которая в то время овладела им, и то разочарование, которое он испытал,
когда страсть
была удовлетворена.
«Ведь я любил ее, истинно любил хорошей, чистой любовью в эту ночь, любил ее еще прежде, да еще как любил тогда,
когда я в первый раз жил у тетушек и писал свое сочинение!» И он вспомнил себя таким, каким он
был тогда.
Так он очищался и поднимался несколько раз; так это
было с ним в первый раз,
когда он приехал на лето к тетушкам. Это
было самое живое, восторженное пробуждение. И последствия его продолжались довольно долго. Потом такое же пробуждение
было,
когда он бросил статскую службу и, желая жертвовать жизнью, поступил во время войны в военную службу. Но тут засорение произошло очень скоро. Потом
было пробуждение,
когда он вышел в отставку и, уехав за границу, стал заниматься живописью.
На глазах его
были слезы,
когда он говорил себе это, и хорошие и дурные слезы; хорошие слезы потому, что это
были слезы радости пробуждения в себе того духовного существа, которое все эти года спало в нем, и дурные потому, что они
были слезы умиления над самим собою, над своей добродетелью.
Когда же после этого прошло еще три часа, ей уже перестало хотеться
есть, и она чувствовала только слабость.
— Аль не спознала дружка?
Будет модничать-то! — крикнул он, оскаливая зубы и блестя глазами,
когда она оттолкнула его.
Первое чувство, испытанное Нехлюдовым на другой день,
когда он проснулся,
было сознание того, что с ним что-то случилось, и прежде даже чем он вспомнил, что случилось, он знал уже, что случилось что-то важное и хорошее.
— Я про себя не думаю. Я покойницей так облагодетельствована, что ничего не желаю. Меня Лизанька зовет (это
была ее замужняя племянница), я к ней и поеду,
когда не нужна
буду. Только вы напрасно принимаете это к сердцу, — со всеми это бывает.
Но
когда он вместе с присяжными вошел в залу заседания, и началась вчерашняя процедура: опять «суд идет», опять трое на возвышении в воротниках, опять молчание, усаживание присяжных на стульях с высокими спинками, жандармы, портрет, священник, — он почувствовал, что хотя и нужно
было сделать это, он и вчера не мог бы разорвать эту торжественность.
Другой свидетель, пострадавший старичок, домовладелец и собственник половиков, очевидно желчный человек,
когда его спрашивали, признает ли он свои половики, очень неохотно признал их своими;
когда же товарищ прокурора стал допрашивать его о том, какое употребление он намерен
был сделать из половиков, очень ли они ему
были нужны, он рассердился и отвечал...
«Такое же опасное существо, как вчерашняя преступница, — думал Нехлюдов, слушая всё, что происходило перед ним. — Они опасные, а мы не опасные?.. Я — распутник, блудник, обманщик, и все мы, все те, которые, зная меня таким, каков я есмь, не только не презирали, но уважали меня? Но если бы даже и
был этот мальчик самый опасный для общества человек из всех людей, находящихся в этой зале, то что же, по здравому смыслу, надо сделать,
когда он попался?
А ведь стоило только найтись человеку, — думал Нехлюдов, глядя на болезненное, запуганное лицо мальчика, — который пожалел бы его,
когда его еще от нужды отдавали из деревни в город, и помочь этой нужде; или даже
когда он уж
был в городе и после 12 часов работы на фабрике шел с увлекшими его старшими товарищами в трактир, если бы тогда нашелся человек, который сказал бы: «не ходи, Ваня, нехорошо», — мальчик не пошел бы, не заболтался и ничего бы не сделал дурного.