Неточные совпадения
Выбрав из десятка галстуков и брошек те,
какие первые попались под руку, — когда-то это было ново и забавно, теперь было совершенно всё равно, — Нехлюдов оделся в вычищенное и приготовленное на стуле платье и
вышел, хотя и не вполне свежий, но чистый и душистый, в длинную, с натертым вчера тремя мужиками паркетом столовую с огромным дубовым буфетом и таким же большим раздвижным столом, имевшим что-то торжественное в своих широко расставленных в виде львиных лап резных ножках.
Вслед за старушкой из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро
вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами осталась не при чем, а делец, давший ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и он чувствовал это и всей наружностью своей
как бы говорил: «не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
Нехлюдову хотелось спросить Тихона про Катюшу: что она?
как живет? не
выходит ли замуж? Но Тихон был так почтителен и вместе строг, так твердо настаивал на том, чтобы самому поливать из рукомойника на руки воду, что Нехлюдов не решился спрашивать его о Катюше и только спросил про его внуков, про старого братцева жеребца, про дворняжку Полкана. Все были живы, здоровы, кроме Полкана, который взбесился в прошлом году.
Он чувствовал, что влюблен, но не так,
как прежде, когда эта любовь была для него тайной, и он сам не решался признаться себе в том, что он любит, и когда он был убежден в том, что любить можно только один paз, — теперь он был влюблен, зная это и радуясь этому и смутно зная, хотя и скрывая от себя, в чем состоит любовь, и что из нее может
выйти.
Они
вышли с Матреной Павловной на паперть и остановились, подавая нищим. Нищий, с красной, зажившей болячкой вместо носа, подошел к Катюше. Она достала из платка что-то, подала ему и потом приблизилась к нему и, не выражая ни малейшего отвращения, напротив, так же радостно сияя глазами, три раза поцеловалась. И в то время,
как она целовалась с нищим, глаза ее встретились с взглядом Нехлюдова.
Как будто она спрашивала: хорошо ли, так ли она делает?
Хотел он подпустить красноречия, сделав обзор того,
как была вовлечена в разврат Маслова мужчиной, который остался безнаказанным, тогда
как она должна была нести всю тяжесть своего падения, но эта его экскурсия в область психологии совсем не
вышла, так что всем было совестно.
То, а не другое решение принято было не потому, что все согласились, а, во-первых, потому, что председательствующий, говоривший так долго свое резюме, в этот раз упустил сказать то, что он всегда говорил, а именно то, что, отвечая на вопрос, они могут сказать: «да—виновна, но без намерения лишить жизни»; во-вторых, потому, что полковник очень длинно и скучно рассказывал историю жены своего шурина; в-третьих, потому, что Нехлюдов был так взволнован, что не заметил упущения оговорки об отсутствии намерения лишить жизни и думал, что оговорка: «без умысла ограбления» уничтожает обвинение; в-четвертых, потому, что Петр Герасимович не был в комнате, он
выходил в то время,
как старшина перечел вопросы и ответы, и, главное, потому, что все устали и всем хотелось скорей освободиться и потому согласиться с тем решением, при котором всё скорей кончается.
— Я в это время
выходил из комнаты, — сказал Петр Герасимович. — А вы-то
как прозевали?
Мисси очень хотела
выйти замуж, и Нехлюдов был хорошая партия. Кроме того, он нравился ей, и она приучила себя к мысли, что он будет ее (не она будет его, а он ее), и она с бессознательной, но упорной хитростью, такою,
какая бывает у душевно больных, достигала своей цели. Она заговорила с ним теперь, чтобы вызвать его на объяснение.
— Когда мама устанет и прогонит вас, приходите ко мне, — сказала она, обращаясь к Колосову и Нехлюдову таким тоном,
как будто ничего не произошло между ними, и, весело улыбнувшись, неслышно шагая по толстому ковру,
вышла из комнаты.
В это время доктор встал и,
как домашний человек, ничего не говоря,
вышел из комнаты. Софья Васильевна проводила его глазами, продолжая разговор.
В то время
как он подходил к этой комнате, присяжные уж
выходили из нее, чтобы итти в залу заседания. Купец был так же весел и так же закусил и выпил,
как и вчера, и,
как старого друга, встретил Нехлюдова. И Петр Герасимович не вызывал нынче в Нехлюдове никакого неприятного чувства своей фамильярностью и хохотом.
Как только сделан был первый перерыв, Нехлюдов встал и
вышел в коридор с намерением уже больше не возвращаться в суд. Пускай с ним делают, что хотят, но участвовать в этой ужасной и гадкой глупости он более не может.
Через минуту из боковой двери
вышла Маслова. Подойдя мягкими шагами вплоть к Нехлюдову, она остановилась и исподлобья взглянула на него. Черные волосы, так же
как и третьего дня, выбивались вьющимися колечками, лицо, нездоровое, пухлое и белое, было миловидно и совершенно спокойно; только глянцовито-черные косые глаза из-под подпухших век особенно блестели.
Опять тот искуситель, который говорил вчера ночью, заговорил в душе Нехлюдова,
как всегда, стараясь вывести его из вопросов о том, что должно сделать, к вопросу о том, что
выйдет из его поступков и что полезно.
—
Какой гримасник! — сказала про него жена адвоката, когда он
вышел.
— Устал от всей службы, очень трудные обязанности. Хочешь облегчить участь, а
выходит хуже; только и думаю,
как уйти; тяжелые, тяжелые обязанности.
Нехлюдов был удивлен,
каким образом надзиратель, приставленный к политическим, передает записки, и в самом остроге, почти на виду у всех; он не знал еще тогда, что это был и надзиратель и шпион, но взял записку и,
выходя из тюрьмы, прочел ее. В записке было написано карандашом бойким почерком, без еров, следующее...
Еще смотритель не успел надеть подаваемое ему подвязанной девушкой пальто и
выйти в дверь,
как опять зажурчали отчетливые рулады Клементи.
«Что же это такое?» говорил себе Нехлюдов,
выходя из камер,
как сквозь строй прогоняемый сотней глаз выглядывавших из дверей и встречавшихся арестантов.
— Катюша,
как я сказал, так и говорю, — произнес он особенно серьезно. — Я прошу тебя
выйти за меня замуж. Если же ты не хочешь, и пока не хочешь, я, так же
как и прежде, буду там, где ты будешь, и поеду туда, куда тебя повезут.
Молодой доктор, весь пропитанный карболовой кислотой,
вышел к Нехлюдову в коридор и строго спросил его, что ему нужно. Доктор этот делал всякие послабления арестантам и потому постоянно входил в неприятные столкновения с начальством тюрьмы и даже с старшим доктором. Опасаясь того, чтобы Нехлюдов не потребовал от него чего-нибудь незаконного, и, кроме того, желая показать, что он ни для
каких лиц не делает исключений, он притворился сердитым.
Несколько раз в продолжение дня,
как только она оставалась одна, Маслова выдвигала карточку из конверта и любовалась ею; но только вечером после дежурства, оставшись одна в комнате, где они спали вдвоем с сиделкой, Маслова совсем вынула из конверта фотографию и долго неподвижно, лаская глазами всякую подробность и лиц, и одежд, и ступенек балкона, и кустов, на фоне которых
вышли изображенные лица его и ее и тетушек, смотрела на выцветшую пожелтевшую карточку и не могла налюбоваться в особенности собою, своим молодым, красивым лицом с вьющимися вокруг лба волосами.
Только что Нехлюдов
вышел в комнату подле гостиной,
как она закричала ему оттуда...
Но когда прошло известное время, и он ничего не устроил, ничего не показал, и когда, по закону борьбы за существование, точно такие же,
как и он, научившиеся писать и понимать бумаги, представительные и беспринципные чиновники вытеснили его, и он должен был
выйти в отставку, то всем стало ясно, что он был не только не особенно умный и не глубокомысленный человек, но очень ограниченный и мало образованный, хотя и очень самоуверенный человек, который едва-едва поднимался в своих взглядах до уровня передовых статей самых пошлых консервативных газет.
Он знал ее девочкой-подростком небогатого аристократического семейства, знал, что она
вышла за делавшего карьеру человека, про которого он слыхал нехорошие вещи, главное, слышал про его бессердечность к тем сотням и тысячам политических, мучать которых составляло его специальную обязанность, и Нехлюдову было,
как всегда, мучительно тяжело то, что для того, чтобы помочь угнетенным, он должен становиться на сторону угнетающих,
как будто признавая их деятельность законною тем, что обращался к ним с просьбами о том, чтобы они немного, хотя бы по отношению известных лиц, воздержались от своих обычных и вероятно незаметных им самим жестокостей.
Нехлюдов отдал письмо графини Катерины Ивановны и, достав карточку, подошел к столику, на котором лежала книга для записи посетителей, и начал писать, что очень жалеет, что не застал,
как лакей подвинулся к лестнице, швейцар
вышел на подъезд, крикнув: «подавай!», а вестовой, вытянувшись, руки по швам, замер, встречая и провожая глазами сходившую с лестницы быстрой, не соответственной ее важности походкой невысокую тоненькую барыню.
Нехлюдов
вышел и прошел в канцелярию. Опять,
как в Сенате, он нашел в великолепном помещении великолепных чиновников, чистых, учтивых, корректных от одежды до разговоров, отчетливых и строгих.
Судебный пристав, румяный, красивый человек, в великолепном мундире, с бумажкой в руке подошел к Фанарину с вопросом, по
какому он делу, и, узнав, что по делу Масловой, записал что-то и отошел. В это время дверь шкапа отворилась, и оттуда
вышел патриархального вида старичок, но уже не в пиджаке, а в обшитом галунами с блестящими бляхами на груди наряде, делавшем его похожим на птицу.
Молодой человек, так же добродушно улыбаясь,
как и сама Лидия, поздоровался с гостем и, когда Нехлюдов сел на его место, взял себе стул от окна и сел рядом. Из другой двери
вышел еще белокурый гимназист лет 16 и молча сел на подоконник.
— Вместе
выйдем, — сказал Нехлюдов, с удовольствием пожимая сильную, широкую руку Богатырева и,
как всегда, под приятным впечатлением чего-то здорового, бессознательного, свежего, расстался с ним на крыльце его дома.
Всё это промелькнуло в его голове в то время,
как он инстинктивно надевал шляпу и
выходил из больницы.
С громом отворились ворота, бряцанье цепей стало слышнее, и на улицу
вышли конвойные солдаты в белых кителях, с ружьями и — очевидно,
как знакомый и привычный маневр, — расстановились правильным широким кругом перед воротами.
Все они — молодые, старые, худые, толстые, бледные, красные, черные, усатые, бородатые, безбородые, русские, татары, евреи —
выходили, звеня кандалами и бойко махая рукой,
как будто собираясь итти куда-то далеко, но, пройдя шагов 10, останавливались и покорно размещались, по 4 в ряд, друг за другом.
Нехлюдову показалось, что он узнал Маслову, когда она
выходила; но потом она затерялась среди большого количества других, и он видел только толпу серых,
как бы лишенных человеческого, в особенности женственного свойства существ с детьми и мешками, которые расстанавливались позади мужчин.
Как написал он эту бумагу, — протянул Тарас, точно он говорил о выстреле, — сразу
вышло.
Но, раз полюбив и
выйдя замуж за самого, по ее убеждениям, хорошего и умного человека на свете, она, естественно, понимала жизнь и цель ее точно так же,
как понимал ее самый лучший и умный человек на свете.
Как только конвойные
вышли, Набатов подошел к Бузовкину и, потрагивая его по плечу, сказал...
Расплатившись с толстошеей хозяйкой, Нехлюдов поспешил
выйти и, усевшись на переплет телеги, велел ехать
как можно скорей, желая догнать партию.
— Здравствуйте, батюшка! Извините, что в халате принимаю: всё лучше, чем совсем не принять, — сказал он, запахивая халатом свою толстую, складками сморщенную сзади шею. — Я не совсем здоров и не
выхожу.
Как это вас занесло в наше тридевятое царство?
Всё, что он обещал, было то, что он сообщит Масловой о том, что ей
вышло помилование, и не задержит ее ни одного часа,
как скоро получит предписание от своего начальства.
Несколько раз похвалив детей и тем хотя отчасти удовлетворив мать, жадно впитывающую в себя эти похвалы, он
вышел за ней в гостиную, где англичанин уже дожидался его, чтобы вместе,
как они уговорились, ехать в тюрьму. Простившись со старыми и молодыми хозяевами, Нехлюдов
вышел вместе с англичанином на крыльцо генеральского дома.
— Так что,
как только получится бумага, вы можете
выйти и поселиться где хотите. Мы обдумаем…