Неточные совпадения
Когда он считал нужным умерять свои потребности и носил старую шинель и не пил вина, все считали это странностью и какой-то хвастливой оригинальностью, когда
же он тратил большие деньги на охоту
или на устройство необыкновенного роскошного кабинета, то все хвалили его вкус и дарили ему дорогие вещи.
Дела не было никакого, кроме того, чтобы в прекрасно сшитом и вычищенном не самим, а другими людьми мундире, в каске, с оружием, которое тоже и сделано, и вычищено, и подано другими людьми, ездить верхом на прекрасной, тоже другими воспитанной и выезженной и выкормленной лошади на ученье
или смотр с такими
же людьми, и скакать, и махать шашками, стрелять и учить этому других людей.
После
же этих занятий считалось хорошим и важным, швыряя невидимо откуда-то получаемые деньги, сходиться есть, в особенности пить, в офицерских клубах
или в самых дорогих трактирах; потом театры, балы, женщины, и потом опять езда на лошадях, маханье саблями, скаканье и опять швырянье денег и вино, карты, женщины.
— Здравствуй… здравствуйте, — не знал он, как, на «ты»
или на «вы» говорить с ней, и покраснел так
же, как и она. — Живы, здоровы?
«Что
же это: большое счастье
или большое несчастье случилось со мной?» спрашивал он себя. «Всегда так, все так», сказал он себе и пошел спать.
Потом, после допроса сторон, как они хотят спрашивать: под присягой
или нет, опять, с трудом передвигая ноги, пришел тот
же старый священник и опять так
же, поправляя золотой крест на шелковой груди, с таким
же спокойствием и уверенностью в том, что он делает вполне полезное и важное дело, привел к присяге свидетелей и эксперта.
Он отвергал показание Масловой о том, что Бочкова и Картинкин были с ней вместе, когда она брала деньги, настаивая на том, что показание ее, как уличенной отравительницы, не могло иметь веса. Деньги, 2500 рублей, говорил адвокат, могли быть заработаны двумя трудолюбивыми и честными людьми, получавшими иногда в день по 3 и 5 рублей от посетителей. Деньги
же купца были похищены Масловой и кому-либо переданы
или даже потеряны, так как она была не в нормальном состоянии. Отравление совершила одна Маслова.
Войдя в совещательную комнату, присяжные, как и прежде, первым делом достали папиросы и стали курить. Неестественность и фальшь их положения, которые они в большей
или меньшей степени испытывали, сидя в зале на своих местах, прошла, как только они вошли в совещательную комнату и закурили папиросы, и они с чувством облегчения разместились в совещательной комнате, и тотчас
же начался оживленный разговор.
«Разумеется, удивительное и поразительное совпадение! И необходимо сделать всё возможное, чтобы облегчить ее участь, и сделать это скорее. Сейчас
же. Да, надо тут, в суде, узнать, где живет Фанарин
или Микишин». Он вспомнил двух известных адвокатов.
Княгиня Софья Васильевна поражалась верностью его суждений, пыталась защищать автора драмы, но тотчас
же или сдавалась
или находила среднее.
Что
же мы делаем? Мы хватаем такого одного случайно попавшегося нам мальчика, зная очень хорошо, что тысячи таких остаются не пойманными, и сажаем его в тюрьму, в условия совершенной праздности
или самого нездорового и бессмысленного труда, в сообщество таких
же, как и он, ослабевших и запутавшихся в жизни людей, а потом ссылаем его на казенный счет в сообщество самых развращенных людей из Московской губернии в Иркутскую.
— Так-с, — сказал прокурор всё с той
же чуть заметной улыбкой, как бы показывая этой улыбкой то, что такие заявления знакомы ему и принадлежат к известному ему забавному разряду. — Так-с, но вы, очевидно, понимаете, что я, как прокурор суда, не могу согласиться с вами. И потому советую вам заявить об этом на суде, и суд разрешит ваше заявление и признает его уважительным
или неуважительным и в последнем случае наложит на вас взыскание. Обратитесь в суд.
Все жили только для себя, для своего удовольствия, и все слова о Боге и добре были обман. Если
же когда поднимались вопросы о том, зачем на свете всё устроено так дурно, что все делают друг другу зло и все страдают, надо было не думать об этом. Станет скучно — покурила
или выпила
или, что лучше всего, полюбилась с мужчиной, и пройдет.
Но тут
же он почувствовал, что теперь, сейчас, совершается нечто самое важное в его душе, что его внутренняя жизнь стоит в эту минуту как бы на колеблющихся весах, которые малейшим усилием могут быть перетянуты в ту
или другую сторону. И он сделал это усилие, призывая того Бога, которого он вчера почуял в своей душе, и Бог тут
же отозвался в нем. Он решил сейчас сказать ей всё.
— Что
же, скажите, — сказала она и вдруг, как будто о чем-то задумалась
или захотела спать, стала серьезной.
Масленников весь рассиял, увидав Нехлюдова. Такое
же было жирное и красное лицо, и та
же корпуленция, и такая
же, как в военной службе, прекрасная одежда. Там это был всегда чистый, по последней моде облегавший его плечи и грудь мундир
или тужурка; теперь это было по последней моде статское платье, так
же облегавшее его сытое тело и выставлявшее широкую грудь. Он был в вицмундире. Несмотря на разницу лет (Масленникову было под 40), они были на «ты».
В другой
же комнате сидели по стенам и отдельными группами
или парочками человек двадцать мужчин и женщин и негромко разговаривали.
Из конторских книг и разговоров с приказчиком он узнал, что, как и было прежде, две трети лучшей пахотной земли обрабатывались своими работниками усовершенствованными орудиями, остальная
же треть земли обрабатывалась крестьянами наймом по пяти рублей за десятину, т. е. за пять рублей крестьянин обязывался три раза вспахать, три раза заскородить и засеять десятину, потом скосить, связать
или сжать и свезти на гумно, т. е. совершить работы, стоящие по вольному дешевому найму по меньшей мере десять рублей за десятину.
«Нет, не поддамся», — подумал Нехлюдов и очнулся и спросил себя: «Что
же, хорошо
или дурно я делаю?
Дело было в том, что мужики, как это говорил приказчик, нарочно пускали своих телят и даже коров на барский луг. И вот две коровы из дворов этих баб были пойманы в лугу и загнаны. Приказчик требовал с баб по 30 копеек с коровы
или два дня отработки. Бабы
же утверждали, во-первых, что коровы их только зашли, во-вторых, что денег у них нет, и, в-третьих, хотя бы и за обещание отработки, требовали немедленного возвращения коров, стоявших с утра на варке без корма и жалобно мычавших.
Благообразный старец, хотя и кивал одобрительно своей красивой патриархальной головой
или встряхивал ею, хмурясь, когда другие возражали, очевидно, с большим трудом понимал то, что говорил Нехлюдов, и то только тогда, когда это
же пересказывали на своем языке другие крестьяне.
Поступая так, он старался только о том, чтобы был выдержан тон и не было явного противоречия самому себе, к тому
же, нравственны
или безнравственны его поступки сами по себе, и о том, произойдет ли от них величайшее благо
или величайший вред для Российской империи
или для всего мира, он был совершенно равнодушен.
Дергалось оно потому, что следующая буква, по мнению генерала, должна была быть «л», т. е. Иоанна д’Арк, по его мнению, должна была сказать, что души будут признавать друг друга только после своего очищения от всего земного
или что-нибудь подобное, и потому следующая буква должна быть «л», художник
же думал, что следующая буква будет «в», что душа скажет, что потом души будут узнавать друг друга по свету, который будет исходить из эфирного тела душ.
— Кого
же прежде смотреть, ma tante, актрису
или проповедника? — сказал Нехлюдов, улыбаясь.
— Да, кабы не вы, погибла бы совсем, — сказала тетка. — Спасибо вам. Видеть
же вас я хотела затем, чтобы попросить вас передать письмо Вере Ефремовне, — сказала она, доставая письмо из кармана. — Письмо не запечатано, можете прочесть его и разорвать
или передать, — что найдете более сообразным с вашими убеждениями, — сказала она. — В письме нет ничего компрометирующего.
Он никогда не осуждал ни людей ни мероприятия, а
или молчал
или говорил смелым, громким, точно он кричал, голосом то, что ему нужно было сказать, часто при этом смеясь таким
же громким смехом.
Теперь
же с таким защитником, как Нехлюдов, имевшим связи в Петербурге, дело могло быть представлено государю как нечто жестокое
или попасть в заграничные газеты, и потому он тотчас
же принял неожиданное решение.
И мыслью пробежав по всем тем лицам, на которых проявлялась деятельность учреждений, восстанавливающих справедливость, поддерживающих веру и воспитывающих народ, — от бабы, наказанной за беспатентную торговлю вином, и малого за воровство, и бродягу за бродяжничество, и поджигателя за поджог, и банкира за расхищение, и тут
же эту несчастную Лидию за то только, что от нее можно было получить нужные сведения, и сектантов за нарушение православия, и Гуркевича за желание конституции, — Нехлюдову с необыкновенной ясностью пришла мысль о том, что всех этих людей хватали, запирали
или ссылали совсем не потому, что эти люди нарушали справедливость
или совершали беззакония, а только потому, что они мешали чиновникам и богатым владеть тем богатством, которое они собирали с народа.
— Отвратительна животность зверя в человеке, — думал он, — но когда она в чистом виде, ты с высоты своей духовной жизни видишь и презираешь ее, пал ли
или устоял, ты остаешься тем, чем был; но когда это
же животное скрывается под мнимо-эстетической, поэтической оболочкой и требует перед собой преклонения, тогда, обоготворяя животное, ты весь уходишь в него, не различая уже хорошего от дурного.
Что было прежде, — прежде ли он сердцем пожалел ее
или прежде вспомнил себя, свои грехи, свою гадость именно в том, в чем он упрекал ее, — он не помнил. Но вдруг в одно и то
же время он почувствовал себя виноватым и пожалел ее.
В религиозном отношении он был также типичным крестьянином: никогда не думал о метафизических вопросах, о начале всех начал, о загробной жизни. Бог был для него, как и для Араго, гипотезой, в которой он до сих пор не встречал надобности. Ему никакого дела не было до того, каким образом начался мир, по Моисею
или Дарвину, и дарвинизм, который так казался важен его сотоварищам, для него был такой
же игрушкой мысли, как и творение в 6 дней.
Он не раз в продолжение этих трех месяцев спрашивал себя: «я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят,
или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?» Но люди (и их было так много) производили то, что его так удивляло и ужасало, с такой спокойной уверенностью в том, что это не только так надо, но что то, чтò они делают, очень важное и полезное дело, — что трудно было признать всех этих людей сумасшедшими; себя
же сумасшедшим он не мог признать, потому что сознавал ясность своей мысли.
— Позвольте. Если бы на ней женился свободный, она всё точно так
же должна отбыть свое наказание. Тут вопрос: кто несет более тяжелое наказание — он
или она?
«Одно из двух:
или она полюбила Симонсона и совсем не желала той жертвы, которую я воображал, что приношу ей,
или она продолжает любить меня и для моего
же блага отказывается от меня и навсегда сжигает свои корабли, соединяя свою судьбу с Симонсоном», подумал Нехлюдов, и ему стало стыдно. Он почувствовал, что краснеет.