Неточные совпадения
Они спустились вниз по каменной лестнице, прошли мимо еще более, чем женские, вонючих и шумных камер мужчин,
из которых
их везде провожали глаза в форточках дверей, и вошли в контору, где уже стояли два конвойных солдата с ружьями.
В третьем, четвертом часу усталое вставанье с грязной постели, зельтерская вода с перепоя, кофе, ленивое шлянье по комнатам в пенюарах, кофтах, халатах, смотренье из-за занавесок в окна, вялые перебранки друг с другом; потом обмывание, обмазывание, душение тела, волос, примериванье платьев, споры из-за
них с хозяйкой, рассматриванье себя в зеркало, подкрашивание лица, бровей, сладкая, жирная пища; потом одеванье в яркое шелковое обнажающее тело платье; потом выход в разукрашенную ярко-освещенную залу, приезд гостей, музыка, танцы, конфеты, вино, куренье и прелюбодеяния с молодыми, средними, полудетьми и разрушающимися стариками, холостыми, женатыми, купцами, приказчиками, армянами, евреями, татарами, богатыми, бедными, здоровыми, больными, пьяными, трезвыми, грубыми, нежными, военными, штатскими, студентами, гимназистами — всех возможных сословий, возрастов и характеров.
Вспоминая вчерашний вечер, проведенный у Корчагиных, богатых и знаменитых людей, на дочери которых предполагалось всеми, что
он должен жениться,
он вздохнул и, бросив выкуренную папироску, хотел достать
из серебряного портсигара другую, но раздумал и, спустив с кровати гладкие белые ноги, нашел
ими туфли, накинул на полные плечи шелковый халат и, быстро и тяжело ступая, пошел в соседнюю с спальней уборную, всю пропитанную искусственным запахом элексиров, одеколона, фиксатуаров, духов.
Теперь, сделавшись по наследству большим землевладельцем,
он должен был одно
из двух: или отказаться от своей собственности, как
он сделал это десять лет тому назад по отношению 200 десятин отцовской земли, или молчаливым соглашением признать все свои прежние мысли ошибочными и ложными.
Второе же — отречься от тех ясных и неопровержимых доводов о незаконности владения землею, которые
он тогда почерпнул
из «Социальной статики» Спенсера и блестящее подтверждение которым
он нашел потом, уже много после, в сочинениях Генри Джорджа, —
он никак не мог.
Так что доводов было столько же за, сколько и против; по крайней мере, по силе своей доводы эти были равны, и Нехлюдов, смеясь сам над собою, называл себя Буридановым ослом. И всё-таки оставался
им, не зная, к какой
из двух вязанок обратиться.
Он рассказывал про тот удивительный оборот, который умел дать делу знаменитый адвокат и по которому одна
из сторон, старая барыня, несмотря на то, что она была совершенно права, должна будет ни за что заплатить большие деньги противной стороне.
Войдя в кабинет,
он защелкнул дверь, достал
из шкапа с бумагами с нижней полки две галтеры (гири) и сделал 20 движений вверх, вперед, вбок и вниз и потом три раза легко присел, держа галтеры над головой.
В сделанный перерыв
из этой залы вышла та самая старушка, у которой гениальный адвокат сумел отнять ее имущество в пользу дельца, не имевшего на это имущество никакого права, — это знали и судьи, а тем более истец и
его адвокат; но придуманный
ими ход был такой, что нельзя было не отнять имущество у старушки и не отдать
его дельцу.
Вслед за старушкой
из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами осталась не при чем, а делец, давший
ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и
он чувствовал это и всей наружностью своей как бы говорил: «не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
— Вот поверим, — сказал судебный пристав и, достав
из кармана лист, стал перекликать, глядя на вызываемых то через pince-nez, то сквозь
него.
Сущность дела об отравлении
он знал в общих чертах и составил уже план речи, но
ему нужны были еще некоторые данные, и
их то
он теперь поспешно и выписывал
из дела.
По прошествии нескольких дней возвратившийся
из Петербурга купец Тимохин, земляк и товарищ Смелькова, узнав обстоятельства, сопровождавшие кончину Смелькова, заявил подозрение в отравлении
его с целью похищения бывших при
нем денег.
2) Весь день накануне и всю последнюю перед смертью ночь Смельков провел с проституткой Любкой (Екатериной Масловой) в доме терпимости и в гостинице «Мавритания», куда, по поручению Смелькова и в отсутствии
его, Екатерина Маслова приезжала
из дома терпимости за деньгами, кои достала
из чемодана Смелькова, отомкнув
его данным ей Смельковым ключом, в присутствии коридорной прислуги гостиницы «Мавритании» Евфимии Бочковой и Симона Картинкина.
Симон Картинкин, в свою очередь, при первом показании своем сознался, что
он вместе с Бочковой, по наущению Масловой, приехавшей с ключом
из дома терпимости, похитил деньги и поделился
ими с Масловой и Бочковой.
— Вы обвиняетесь в том, что 17-го января 188* г. вы, в сообществе с Евфимьей Бочковой и Екатериной Масловой, похитили
из чемодана купца Смелькова принадлежащие
ему деньги и потом принесли мышьяк и уговорили Екатерину Маслову дать купцу Смелькову в вине выпить яду, отчего последовала смерть Смелькова. Признаете ли вы себя виновным? — проговорил
он и склонился направо.
— Екатерина Маслова, — начал председатель, обращаясь к третьей подсудимой, — вы обвиняетесь в том, что, приехав
из публичного дома в номер гостиницы «Мавритания» с ключом от чемодана купца Смелькова, вы похитили
из этого чемодана деньги и перстень, — говорил
он, как заученный урок, склоняя между тем ухо к члену слева, который говорил, что пo списку вещественных доказательств недостает склянки.
— Похитили
из чемодана деньги и перстень, — повторил председатель, — и, разделив похищенное и потом вновь приехав с купцом Смельковым в гостиницу «Мавритания», вы дали Смелькову выпить вина с ядом, от которого последовала
его смерть.
Вслед за этим председатель записал что-то в бумагу и, выслушав сообщение, сделанное
ему шопотом членом налево, объявил на 10 минут перерыв заседания и поспешно встал и вышел
из залы. Совещание между председателем и членом налево, высоким, бородатым, с большими добрыми глазами, было о том, что член этот почувствовал легкое расстройство желудка и желал сделать себе массаж и выпить капель. Об этом
он и сообщил председателю, и по
его просьбе был сделан перерыв.
Он в первый раз понял тогда всю жестокость и несправедливость частного землевладения и, будучи одним
из тех людей, для которых жертва во имя нравственных требований составляет высшее духовное наслаждение,
он решил не пользоваться правом собственности на землю и тогда же отдал доставшуюся
ему по наследству от отца землю крестьянам.
Иногда по утрам, напившись кофею,
он садился зa свое сочинение или за чтение источников для сочинения, но очень часто, вместо чтения и писания, опять уходил
из дома и бродил по полям и лесам.
В то время Нехлюдов, воспитанный под крылом матери, в 19 лет был вполне невинный юноша.
Он мечтал о женщине только как о жене. Все же женщины, которые не могли, по
его понятию, быть
его женой, были для
него не женщины, а люди. Но случилось, что в это лето, в Вознесенье, к тетушкам приехала
их соседка с детьми: двумя барышнями, гимназистом и с гостившим у
них молодым художником
из мужиков.
Он был уверен, что
его чувство к Катюше есть только одно
из проявлений наполнявшего тогда всё
его существо чувства радости жизни, разделяемое этой милой, веселой девочкой. Когда же
он уезжал, и Катюша, стоя на крыльце с тетушками, провожала
его своими черными, полными слез и немного косившими глазами,
он почувствовал однако, что покидает что-то прекрасное, дорогое, которое никогда уже не повторится. И
ему стало очень грустно.
Тогда не нужно было денег, и можно было не взять и третьей части того, что давала мать, можно было отказаться от имения отца и отдать
его крестьянам, — теперь же недоставало тех 1500 рублей в месяц, которые давала мать, и с ней бывали уже неприятные разговоры из-за денег.
Нехлюдову хотелось спросить Тихона про Катюшу: что она? как живет? не выходит ли замуж? Но Тихон был так почтителен и вместе строг, так твердо настаивал на том, чтобы самому поливать
из рукомойника на руки воду, что Нехлюдов не решился спрашивать
его о Катюше и только спросил про
его внуков, про старого братцева жеребца, про дворняжку Полкана. Все были живы, здоровы, кроме Полкана, который взбесился в прошлом году.
Он чувствовал, что влюблен, но не так, как прежде, когда эта любовь была для
него тайной, и
он сам не решался признаться себе в том, что
он любит, и когда
он был убежден в том, что любить можно только один paз, — теперь
он был влюблен, зная это и радуясь этому и смутно зная, хотя и скрывая от себя, в чем состоит любовь, и что
из нее может выйти.
В глубине души
он знал, что
ему надо ехать, и что не за чем теперь оставаться у теток, знал, что ничего
из этого не могло выйти хорошего, но было так радостно и приятно, что
он не говорил этого себе и оставался.
Дьячок, очевидно
из уважения к Нехлюдову, обходя
его, задел Катюшу.
В промежутке между ранней и поздней обедней Нехлюдов вышел
из церкви. Народ расступался перед
ним и кланялся. Кто узнавал
его, кто спрашивал: «чей это?» На паперти
он остановился. Нищие обступили
его,
он роздал ту мелочь, которая была в кошельке, и спустился со ступеней крыльца.
Древний старик, кондитер Марьи Ивановны, с трясущейся головой, остановил Нехлюдова, похристосовался, и
его жена, старушка с сморщенным кадычком под шелковой косынкой, дала
ему, вынув
из платка, желтое шафранное яйцо. Тут же подошел молодой улыбающийся мускулистый мужик в новой поддевке и зеленом кушаке.
Они вышли с Матреной Павловной на паперть и остановились, подавая нищим. Нищий, с красной, зажившей болячкой вместо носа, подошел к Катюше. Она достала
из платка что-то, подала
ему и потом приблизилась к
нему и, не выражая ни малейшего отвращения, напротив, так же радостно сияя глазами, три раза поцеловалась. И в то время, как она целовалась с нищим, глаза ее встретились с взглядом Нехлюдова. Как будто она спрашивала: хорошо ли, так ли она делает?
Когда
он теперь вспоминал Катюшу, то
из всех положений, в которых
он видел ее, эта минута застилала все другие.
Вернувшись
из церкви, Нехлюдов разговелся с тетушками и, чтобы подкрепиться, по взятой в полку привычке, выпил водки и вина и ушел в свою комнату и тотчас же заснул одетый. Разбудил
его стук в дверь. По стуку узнав, что это была она,
он поднялся, протирая глаза и потягиваясь.
Он пришел в столовую. Тетушки нарядные, доктор и соседка стояли у закуски. Всё было так обыкновенно, но в душе Нехлюдова была буря.
Он не понимал ничего
из того, что
ему говорили, отвечал невпопад и думал только о Катюше, вспоминая ощущение этого последнего поцелуя, когда
он догнал ее в коридоре.
Он ни о чем другом не мог думать. Когда она входила в комнату,
он, не глядя на нее, чувствовал всем существом своим ее присутствие и должен был делать усилие над собой, чтобы не смотреть на нее.
Нехлюдов молча вышел.
Ему даже не было стыдно.
Он видел по выражению лица Матрены Павловны, что она осуждает
его, и права, осуждая
его, знал, что то, что
он делает, — дурно, но животное чувство, выпроставшееся из-за прежнего чувства хорошей любви к ней, овладело
им и царило одно, ничего другого не признавая.
Он знал теперь, что надо делать для удовлетворения чувства, и отыскивал средство сделать это.
Весь вечер
он был сам не свой: то входил к тетушкам, то уходил от
них к себе и на крыльцо и думал об одном, как бы одну увидать ее; но и она избегала
его, и Матрена Павловна старалась не выпускать ее
из вида.
Туман был так тяжел, что, отойдя на пять шагов от дома, уже не было видно
его окон, а только чернеющая масса,
из которой светил красный, кажущийся огромным свет от лампы.
И, не рассматривая, кто стукнул, она тотчас же выбежала
из девичьей, и
он слышал, как отлипла и потом скрипнула выходная дверь.
В таком душевном настроении находился Нехлюдов, выйдя
из залы суда в комнату присяжных.
Он сидел у окна, слушая разговоры, шедшие вокруг
него, и не переставая курил.
Но, как на зло
ему, дело тянулось долго: после допроса по одиночке свидетелей и эксперта и после всех, как обыкновенно, делаемых с значительным видом ненужных вопросов от товарища прокурора и защитников, председатель предложил присяжным осмотреть вещественные доказательства, состоящие
из огромных размеров, очевидно, надевавшегося на толстейший указательный палец кольца с розеткой
из брильянтов и фильтра, в котором был исследован яд. Вещи эти были запечатаны, и на
них были ярлычки.
Жизнь Катюши, и вытекавшая
из ноздрей сукровица, и вышедшие
из орбит глаза, и
его поступок с нею, — всё это, казалось
ему, были предметы одного и того же порядка, и
он со всех сторон был окружен и поглощен этими предметами.
Затем следовали имена понятых, подписи и затем заключение врача,
из которого видно было, что найденные при вскрытии и записанные в протокол изменения в желудке и отчасти в кишках и почках дают право заключить с большой степенью вероятности, что смерть Смелькова последовала от отравления ядом, попавшим
ему в желудок вместе с вином.
Старшина и некоторые
из присяжных приподнялись и, затрудняясь тем движением или положением, которое
они должны придать своим рукам, подошли к столу и поочередно посмотрели на кольцо, склянку и фильтр. Купец даже примерил на свой палец кольцо.
Прежде изложения дела
он очень долго объяснял присяжным, с приятной домашней интонацией, то, что грабеж есть грабеж, а воровство есть воровство, и что похищение
из запертого места есть похищение
из запертого места, а похищение
из незапертого места есть похищение
из незапертого места.
Наконец председатель кончил свою речь и, грациозным движением головы подняв вопросный лист, передал
его подошедшему к
нему старшине. Присяжные встали, радуясь тому, что можно уйти, и, не зная, что делать с своими руками, точно стыдясь чего-то, один за другим пошли в совещательную комнату. Только что затворилась за
ними дверь, жандарм подошел к этой двери и, выхватив саблю
из ножен и положив ее на плечо, стал у двери. Судьи поднялись и ушли. Подсудимых тоже вывели.
4) Если подсудимая Евфимия Бочкова не виновна по первому вопросу, то не виновна ли она в том, что 17-го января 188* года в городе N, состоя в услужении при гостинице «Мавритания», тайно похитила
из запертого чемодана постояльца той гостиницы купца Смелькова, находившегося в
его номере, 2500 рублей денег, для чего отперла чемодан на месте принесенным и подобранным ею ключом?
— Ведь видите ли, Масловой предстояло одно
из двух, — очевидно желая быть как можно приятнее и учтивее с Нехлюдовым, сказал председатель, расправив бакенбарды сверх воротника пальто, и, взяв
его слегка под локоть и направляя к выходной двери,
он продолжал: — вы ведь тоже идете?
— Вечно спорят! — громко хохоча, проговорил старик Корчагин, вынимая салфетку из-за жилета, и, гремя стулом, который тотчас же подхватил лакей, встал из-за стола. За
ним встали и все остальные и подошли к столику, где стояли полоскательницы, и налита была теплая душистая вода, и, выполаскивая рты, продолжали никому неинтересный разговор.
— Когда мама устанет и прогонит вас, приходите ко мне, — сказала она, обращаясь к Колосову и Нехлюдову таким тоном, как будто ничего не произошло между
ними, и, весело улыбнувшись, неслышно шагая по толстому ковру, вышла
из комнаты.
Слушая то Софью Васильевну, то Колосова, Нехлюдов видел, во-первых, что ни Софье Васильевне ни Колосову нет никакого дела ни до драмы ни друг до друга, а что если
они говорят, то только для удовлетворения физиологической потребности после еды пошевелить мускулами языка и горла; во-вторых, то, что Колосов, выпив водки, вина, ликера, был немного пьян, не так пьян, как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так, как бывают пьяны люди, сделавшие себе
из вина привычку.