Неточные совпадения
Одна
из этих женщин,
как самая важная преступница, должна была быть доставлена отдельно.
При том же соблазняло ее и было одной
из причин окончательного решения то, что сыщица сказала ей, что платья она может заказывать себе
какие только пожелает, — бархатные, фаи, шелковые, бальные с открытыми плечами и руками.
Выбрав
из десятка галстуков и брошек те,
какие первые попались под руку, — когда-то это было ново и забавно, теперь было совершенно всё равно, — Нехлюдов оделся в вычищенное и приготовленное на стуле платье и вышел, хотя и не вполне свежий, но чистый и душистый, в длинную, с натертым вчера тремя мужиками паркетом столовую с огромным дубовым буфетом и таким же большим раздвижным столом, имевшим что-то торжественное в своих широко расставленных в виде львиных лап резных ножках.
Нехлюдов только что хотел взяться за письма,
как из двери, ведшей в коридор, выплыла полная пожилая женщина в трауре, с кружевной наколкой на голове, скрывавшей ее разъехавшуюся дорожку пробора.
Теперь, сделавшись по наследству большим землевладельцем, он должен был одно
из двух: или отказаться от своей собственности,
как он сделал это десять лет тому назад по отношению 200 десятин отцовской земли, или молчаливым соглашением признать все свои прежние мысли ошибочными и ложными.
Так что доводов было столько же за, сколько и против; по крайней мере, по силе своей доводы эти были равны, и Нехлюдов, смеясь сам над собою, называл себя Буридановым ослом. И всё-таки оставался им, не зная, к
какой из двух вязанок обратиться.
Вслед за старушкой
из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами осталась не при чем, а делец, давший ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и он чувствовал это и всей наружностью своей
как бы говорил: «не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
Привлеченные в качестве обвиняемых Маслова, Бочкова и Картинкин виновными себя не признали, объявив: Маслова — что она действительно была послана Смельковым
из дома терпимости, где она, по ее выражению, работает, в гостиницу «Мавританию» привезти купцу денег, и что, отперев там данным ей ключом чемодан купца, она взяла
из него 40 рублей серебром,
как ей было велено, но больше денег не брала, что могут подтвердить Бочкова и Картинкин, в присутствии которых она отпирала и запирала чемодан и брала деньги.
— Екатерина Маслова, — начал председатель, обращаясь к третьей подсудимой, — вы обвиняетесь в том, что, приехав
из публичного дома в номер гостиницы «Мавритания» с ключом от чемодана купца Смелькова, вы похитили
из этого чемодана деньги и перстень, — говорил он,
как заученный урок, склоняя между тем ухо к члену слева, который говорил, что пo списку вещественных доказательств недостает склянки.
В то время Нехлюдов, воспитанный под крылом матери, в 19 лет был вполне невинный юноша. Он мечтал о женщине только
как о жене. Все же женщины, которые не могли, по его понятию, быть его женой, были для него не женщины, а люди. Но случилось, что в это лето, в Вознесенье, к тетушкам приехала их соседка с детьми: двумя барышнями, гимназистом и с гостившим у них молодым художником
из мужиков.
Нехлюдову хотелось спросить Тихона про Катюшу: что она?
как живет? не выходит ли замуж? Но Тихон был так почтителен и вместе строг, так твердо настаивал на том, чтобы самому поливать
из рукомойника на руки воду, что Нехлюдов не решился спрашивать его о Катюше и только спросил про его внуков, про старого братцева жеребца, про дворняжку Полкана. Все были живы, здоровы, кроме Полкана, который взбесился в прошлом году.
Он чувствовал, что влюблен, но не так,
как прежде, когда эта любовь была для него тайной, и он сам не решался признаться себе в том, что он любит, и когда он был убежден в том, что любить можно только один paз, — теперь он был влюблен, зная это и радуясь этому и смутно зная, хотя и скрывая от себя, в чем состоит любовь, и что
из нее может выйти.
Они вышли с Матреной Павловной на паперть и остановились, подавая нищим. Нищий, с красной, зажившей болячкой вместо носа, подошел к Катюше. Она достала
из платка что-то, подала ему и потом приблизилась к нему и, не выражая ни малейшего отвращения, напротив, так же радостно сияя глазами, три раза поцеловалась. И в то время,
как она целовалась с нищим, глаза ее встретились с взглядом Нехлюдова.
Как будто она спрашивала: хорошо ли, так ли она делает?
Весь вечер он был сам не свой: то входил к тетушкам, то уходил от них к себе и на крыльцо и думал об одном,
как бы одну увидать ее; но и она избегала его, и Матрена Павловна старалась не выпускать ее
из вида.
И, не рассматривая, кто стукнул, она тотчас же выбежала
из девичьей, и он слышал,
как отлипла и потом скрипнула выходная дверь.
Но,
как на зло ему, дело тянулось долго: после допроса по одиночке свидетелей и эксперта и после всех,
как обыкновенно, делаемых с значительным видом ненужных вопросов от товарища прокурора и защитников, председатель предложил присяжным осмотреть вещественные доказательства, состоящие
из огромных размеров, очевидно, надевавшегося на толстейший указательный палец кольца с розеткой
из брильянтов и фильтра, в котором был исследован яд. Вещи эти были запечатаны, и на них были ярлычки.
После этого защитника опять встал товарищ прокурора и, защитив свое положение о наследственности против первого защитника тем, что если Бочкова и дочь неизвестных родителей, то истинность учения наследственности этим нисколько не инвалидируется, так
как закон наследственности настолько установлен наукой, что мы не только можем выводить преступление
из наследственности, но и наследственность
из преступления.
— Я в это время выходил
из комнаты, — сказал Петр Герасимович. — А вы-то
как прозевали?
— Ведь видите ли, Масловой предстояло одно
из двух, — очевидно желая быть
как можно приятнее и учтивее с Нехлюдовым, сказал председатель, расправив бакенбарды сверх воротника пальто, и, взяв его слегка под локоть и направляя к выходной двери, он продолжал: — вы ведь тоже идете?
Она восьмой год при гостях лежала, в кружевах и лентах, среди бархата, позолоты, слоновой кости, бронзы, лака и цветов и никуда не ездила и принимала,
как она говорила, только «своих друзей», т. е. всё то, что, по ее мнению, чем-нибудь выделялось
из толпы.
— Когда мама устанет и прогонит вас, приходите ко мне, — сказала она, обращаясь к Колосову и Нехлюдову таким тоном,
как будто ничего не произошло между ними, и, весело улыбнувшись, неслышно шагая по толстому ковру, вышла
из комнаты.
— Ну, здравствуйте, мой друг, садитесь и рассказывайте, — сказала княгиня Софья Васильевна с своей искусной, притворной, совершенно похожей на натуральную, улыбкой, открывавшей прекрасные длинные зубы, чрезвычайно искусно сделанные, совершенно такие же,
какими были настоящие. — Мне говорят, что вы приехали
из суда в очень мрачном настроении. Я думаю, что это очень тяжело для людей с сердцем, — сказала она по-французски.
Слушая то Софью Васильевну, то Колосова, Нехлюдов видел, во-первых, что ни Софье Васильевне ни Колосову нет никакого дела ни до драмы ни друг до друга, а что если они говорят, то только для удовлетворения физиологической потребности после еды пошевелить мускулами языка и горла; во-вторых, то, что Колосов, выпив водки, вина, ликера, был немного пьян, не так пьян,
как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так,
как бывают пьяны люди, сделавшие себе
из вина привычку.
В это время доктор встал и,
как домашний человек, ничего не говоря, вышел
из комнаты. Софья Васильевна проводила его глазами, продолжая разговор.
Как выбраться
из того противоречия между признанием незаконности земельной собственности и владением наследством от матери?
— Оттого и строго, что денег нет. Были бы денежки да хорошего ловчака нанять, небось, оправдали бы, — сказала Кораблева. — Тот,
как бишь его, лохматый, носастый, — тот, сударыня моя,
из воды сухого выведет. Кабы его взять.
— А
какой из себя? — спросила Хорошавка.
В то время
как он подходил к этой комнате, присяжные уж выходили
из нее, чтобы итти в залу заседания. Купец был так же весел и так же закусил и выпил,
как и вчера, и,
как старого друга, встретил Нехлюдова. И Петр Герасимович не вызывал нынче в Нехлюдове никакого неприятного чувства своей фамильярностью и хохотом.
Из обвинительного акта видно было, что городовой остановил мальчика в то время,
как он шел с товарищем, который нес на плече половики.
Другой свидетель, пострадавший старичок, домовладелец и собственник половиков, очевидно желчный человек, когда его спрашивали, признает ли он свои половики, очень неохотно признал их своими; когда же товарищ прокурора стал допрашивать его о том,
какое употребление он намерен был сделать
из половиков, очень ли они ему были нужны, он рассердился и отвечал...
Председатель, так же
как и вчера, изображал
из себя беспристрастие и справедливость и подробно разъяснял и внушал присяжным то, что они знали и не могли не знать. Так же,
как вчера, делались перерывы, так же курили; так же судебный пристав вскрикивал: «суд идет», и так же, стараясь не заснуть, сидели два жандарма с обнаженным оружием, угрожая преступнику.
«Такое же опасное существо,
как вчерашняя преступница, — думал Нехлюдов, слушая всё, что происходило перед ним. — Они опасные, а мы не опасные?.. Я — распутник, блудник, обманщик, и все мы, все те, которые, зная меня таким, каков я есмь, не только не презирали, но уважали меня? Но если бы даже и был этот мальчик самый опасный для общества человек
из всех людей, находящихся в этой зале, то что же, по здравому смыслу, надо сделать, когда он попался?
Что же мы делаем? Мы хватаем такого одного случайно попавшегося нам мальчика, зная очень хорошо, что тысячи таких остаются не пойманными, и сажаем его в тюрьму, в условия совершенной праздности или самого нездорового и бессмысленного труда, в сообщество таких же,
как и он, ослабевших и запутавшихся в жизни людей, а потом ссылаем его на казенный счет в сообщество самых развращенных людей
из Московской губернии в Иркутскую.
Когда же ему отворила дверь сердитая горничная с завязанным глазом, звуки эти
как бы вырвались
из комнаты и поразили его слух.
— Ну, я не знаю, папаши нет. Да зайдите, пожалуйста, — опять позвала она его
из маленькой передней. — А то обратитесь к помощнику, он теперь в конторе, с ним поговорите. Ваша
как фамилия?
А он был самый лучший
из всех людей,
каких она знала.
Кроме того, было прочтено дьячком несколько стихов
из Деяний Апостолов таким странным, напряженным голосом, что ничего нельзя было понять, и священником очень внятно было прочтено место
из Евангелия Марка, в котором сказано было,
как Христос, воскресши, прежде чем улететь на небо и сесть по правую руку своего отца, явился сначала Марии Магдалине,
из которой он изгнал семь бесов, и потом одиннадцати ученикам, и
как велел им проповедывать Евангелие всей твари, причем объявил, что тот, кто не поверит, погибнет, кто же поверит и будет креститься, будет спасен и, кроме того, будет изгонять бесов, будет излечивать людей от болезни наложением на них рук, будет говорить новыми языками, будет брать змей и, если выпьет яд, то не умрет, а останется здоровым.
И никому
из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус, имя которого со свистом такое бесчисленное число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя его, запретил именно всё то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определенным образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их, и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить,
как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу.
Из-под косынки,
как на суде, выставлялись вьющиеся черные волосы.
Через минуту
из боковой двери вышла Маслова. Подойдя мягкими шагами вплоть к Нехлюдову, она остановилась и исподлобья взглянула на него. Черные волосы, так же
как и третьего дня, выбивались вьющимися колечками, лицо, нездоровое, пухлое и белое, было миловидно и совершенно спокойно; только глянцовито-черные косые глаза из-под подпухших век особенно блестели.
Теперь этот чисто одетый, выхоленный господин с надушенной бородой был для нее не тот Нехлюдов, которого она любила, а только один
из тех людей, которые, когда им нужно было, пользовались такими существами,
как она, и которыми такие существа,
как она, должны были пользоваться
как можно для себя выгоднее.
Опять тот искуситель, который говорил вчера ночью, заговорил в душе Нехлюдова,
как всегда, стараясь вывести его
из вопросов о том, что должно сделать, к вопросу о том, что выйдет
из его поступков и что полезно.
Воспоминания эти не сходились с ее теперешним миросозерцанием и потому были совершенно вычеркнуты
из ее памяти или скорее где-то хранились в ее памяти нетронутыми, но были так заперты, замазаны,
как пчелы замазывают гнезда клочней (червей), которые могут погубить всю пчелиную работу, чтобы к ним не было никакого доступа.
Проходя по двору и глядя
из окон, Нехлюдов удивлялся на то,
как ужасно много всего этого было, и
как всё это было несомненно бесполезно.
Нехлюдов был удивлен,
каким образом надзиратель, приставленный к политическим, передает записки, и в самом остроге, почти на виду у всех; он не знал еще тогда, что это был и надзиратель и шпион, но взял записку и, выходя
из тюрьмы, прочел ее. В записке было написано карандашом бойким почерком, без еров, следующее...
Нехлюдову приятно было теперь вспомнить всё это; приятно было вспомнить,
как он чуть не поссорился с офицером, который хотел сделать
из этого дурную шутку,
как другой товарищ поддержал его и
как вследствие этого ближе сошелся с ним,
как и вся охота была счастливая и веселая, и
как ему было хорошо, когда они возвращались ночью назад к станции железной дороги.
Из всех выделился высокий благообразный крестьянин лет пятидесяти. Он разъяснил Нехлюдову, что они все высланы и заключены в тюрьму за то, что у них не было паспортов. Паспорта же у них были, но только просрочены недели на две. Всякий год бывали так просрочены паспорта, и ничего не взыскивали, а нынче взяли да вот второй месяц здесь держат,
как преступников.
Только что смотритель кончил,
как из толпы выдвинулся маленький человечек, тоже в арестантском халате, начал, странно кривя ртом, говорить о том, что их здесь мучают ни за что.
«Что же это такое?» говорил себе Нехлюдов, выходя
из камер,
как сквозь строй прогоняемый сотней глаз выглядывавших
из дверей и встречавшихся арестантов.
— О, мне прекрасно! Так хорошо, так хорошо, что лучшего и не желаю, — говорила Вера Ефремовна,
как всегда, испуганно глядя своими огромными добрыми круглыми глазами на Нехлюдова и вертя желтой тонкой-тонкой жилистой шеей, выступающей из-за жалких, смятых и грязных воротничков кофточки.