Неточные совпадения
Нехлюдов слышал, что там был теперь какой-то офицер, ухаживавший
за нею, и
это мучало его ревностью и вместе с тем радовало надеждой на освобождение от томившей его лжи.
В пользу женитьбы вообще было, во-первых, то, что женитьба, кроме приятностей домашнего очага, устраняя неправильность половой жизни, давала возможность нравственной жизни; во-вторых, и главное, то, что Нехлюдов надеялся, что семья, дети дадут смысл его теперь бессодержательной жизни.
Это было
за женитьбу вообще. Против же женитьбы вообще было, во-первых, общий всем немолодым холостякам страх
за лишение свободы и, во-вторых, бессознательный страх перед таинственным существом женщины.
Так что доводов было столько же
за, сколько и против; по крайней мере, по силе своей доводы
эти были равны, и Нехлюдов, смеясь сам над собою, называл себя Буридановым ослом. И всё-таки оставался им, не зная, к какой из двух вязанок обратиться.
Те, кто не были знакомы, поспешили познакомиться с Нехлюдовым, очевидно считая
это за особую честь.
Член
этот, очень аккуратный человек, нынче утром имел неприятное столкновение с женой
за то, что жена израсходовала раньше срока данные ей на месяц деньги.
Он откладывал дело о скопцах
за отсутствием совсем неважного и ненужного для дела свидетеля только потому, что дело
это, слушаясь в суде, где состав присяжных был интеллигентный, могло кончиться оправданием. По уговору же с председателем дело
это должно было перенестись на сессию уездного города, где будут больше крестьяне, и потому больше шансов обвинения.
Вслед
за старушкой из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами осталась не при чем, а делец, давший ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и он чувствовал
это и всей наружностью своей как бы говорил: «не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
Они сами чувствовали
это, и все трое, как бы смущенные своим величием, поспешно и скромно опуская глаза, сели на свои резные кресла
за покрытый зеленым сукном стол, на котором возвышался треугольный инструмент с орлом, стеклянные вазы, в которых бывают в буфетах конфеты, чернильница, перья, и лежала бумага чистая и прекрасная и вновь очиненные карандаши разных размеров.
— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит меня. «Ступай, твой купец опять приехал». Я не хотела выходить, но мадам велела. Тут он, — она опять с явным ужасом выговорила
это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом хотел послать еще
за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему не поверила. Тогда он меня послал к себе в номер. И сказал, где деньги и сколько взять. Я и поехала.
Но в
этот год сестра его вышла замуж, а мать уехала на воды
за границу.
— Ну, теперь
этих не поймаешь ни
за что, — говорил «горевший» веселый художник, очень быстро бегавший на своих коротких и кривых, но сильных мужицких ногах, — нешто спотыкнутся.
Тетушки заметили
эти отношения, испугались и даже написали об
этом за границу княгине Елене Ивановне, матери Нехлюдова.
В глубине души он знал, что ему надо ехать, и что не
за чем теперь оставаться у теток, знал, что ничего из
этого не могло выйти хорошего, но было так радостно и приятно, что он не говорил
этого себе и оставался.
И, сделав усилие над собой и помня то, как в
этих случаях поступают вообще все люди в его положении, он обнял Катюшу
за талию.
Он догнал ее еще раз, опять обнял и поцеловал в шею.
Этот поцелуй был совсем уже не такой, как те первых два поцелуя: один бессознательный
за кустом сирени и другой нынче утром в церкви.
Этот был страшен, и она почувствовала
это.
Нехлюдов молча вышел. Ему даже не было стыдно. Он видел по выражению лица Матрены Павловны, что она осуждает его, и права, осуждая его, знал, что то, что он делает, — дурно, но животное чувство, выпроставшееся из-за прежнего чувства хорошей любви к ней, овладело им и царило одно, ничего другого не признавая. Он знал теперь, что надо делать для удовлетворения чувства, и отыскивал средство сделать
это.
Товарищ прокурора был от природы очень глуп, но сверх того имел несчастье окончить курс в гимназии с золотой медалью и в университете получить награду
за свое сочинение о сервитутах по римскому праву, и потому был в высшей степени самоуверен, доволен собой (чему еще способствовал его успех у дам), и вследствие
этого был глуп чрезвычайно.
Смысл его речи,
за исключением цветов красноречия, был тот, что Маслова загипнотизировала купца, вкравшись в его доверие, и, приехав в номер с ключом
за деньгами, хотела сама всё взять себе, но, будучи поймана Симоном и Евфимьей, должна была поделиться с ними. После же
этого, чтобы скрыть следы своего преступления, приехала опять с купцом в гостиницу и там отравила его.
А между тем в глубине своей души он уже чувствовал всю жестокость, подлость, низость не только
этого своего поступка, но всей своей праздной, развратной, жестокой и самодовольной жизни, и та страшная завеса, которая каким-то чудом всё
это время, все
эти 12 лет скрывала от него и
это его преступление и всю его последующую жизнь, уже колебалась, и он урывками уже заглядывал
за нее.
Наконец председатель кончил свою речь и, грациозным движением головы подняв вопросный лист, передал его подошедшему к нему старшине. Присяжные встали, радуясь тому, что можно уйти, и, не зная, что делать с своими руками, точно стыдясь чего-то, один
за другим пошли в совещательную комнату. Только что затворилась
за ними дверь, жандарм подошел к
этой двери и, выхватив саблю из ножен и положив ее на плечо, стал у двери. Судьи поднялись и ушли. Подсудимых тоже вывели.
— Ни
за что не поверю, — закричал добродушный купец, — а всё
эта шельма красноглазая нашкодила.
По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову, он был убежден, что она не виновна ни в похищении ни в отравлении, и сначала был и уверен, что все признают
это; но когда он увидал, что вследствие неловкой защиты купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически нравилась ему, чего он и не скрывал, и вследствие отпора на
этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение стало склоняться к обвинению, он хотел возражать, но ему страшно было говорить
за Маслову, — ему казалось, что все сейчас узнают его отношения к ней.
Нехлюдов посмотрел на подсудимых. Они, те самые, чья судьба решилась, всё так же неподвижно сидели
за своей решеткой перед солдатами. Маслова улыбалась чему-то. И в душе Нехлюдова шевельнулось дурное чувство. Перед
этим, предвидя ее оправдание и оставление в городе, он был в нерешительности, как отнестись к ней; и отношение к ней было трудно. Каторга же и Сибирь сразу уничтожали возможность всякого отношения к ней: недобитая птица перестала бы трепаться в ягдташе и напоминать о себе.
Хотя Нехлюдов хорошо знал и много paз и
за обедом видал старого Корчагина, нынче как-то особенно неприятно поразило его
это красное лицо с чувственными смакующими губами над заложенной
за жилет салфеткой и жирная шея, главное — вся
эта упитанная генеральская фигура. Нехлюдов невольно вспомнил то, что знал о жестокости
этого человека, который, Бог знает для чего, — так как он был богат и знатен, и ему не нужно было выслуживаться, — сек и даже вешал людей, когда был начальником края.
Нехлюдов был принимаем в числе
этих друзей и потому, что он считался умным молодым человеком, и потому, что его мать была близким другом семьи, и потому, что хорошо бы было, если бы Мисси вышла
за него.
— Филипп, вы не ту гардину, — у большого окна, — страдальчески проговорила Софья Васильевна, очевидно жалевшая себя
за те усилия, которые ей нужно было сделать, чтобы выговорить
эти слова, и тотчас же для успокоения поднося ко рту рукой, покрытой перстнями, пахучую дымящуюся пахитоску.
«Нет, нет, — думал он, — освободиться надо, освободиться от всех
этих фальшивых отношений и с Корчагиными, и с Марьей Васильевной, и с наследством, и со всем остальным… Да, подышать свободно. Уехать
за границу — в Рим, заняться своей картиной… — Он вспомнил свои сомнения насчет своего таланта. — Ну, да всё равно, просто подышать свободно. Сначала в Константинополь, потом в Рим, только отделаться поскорее от присяжничества. И устроить
это дело с адвокатом».
Так он очищался и поднимался несколько раз; так
это было с ним в первый раз, когда он приехал на лето к тетушкам.
Это было самое живое, восторженное пробуждение. И последствия его продолжались довольно долго. Потом такое же пробуждение было, когда он бросил статскую службу и, желая жертвовать жизнью, поступил во время войны в военную службу. Но тут засорение произошло очень скоро. Потом было пробуждение, когда он вышел в отставку и, уехав
за границу, стал заниматься живописью.
В то время как она сидела в арестантской, дожидаясь суда, и в перерывах заседания она видела, как
эти мужчины, притворяясь, что они идут
за другим делом, проходили мимо дверей или входили в комнату только затем, чтобы оглядеть ее.
— Ну, и сдай старшому. А
это что
за безобразие!
Было еще совсем светло, и только две женщины лежали на нарах: одна, укрытая с головой халатом, — дурочка, взятая
за бесписьменность, —
эта всегда почти спала, — а другая — чахоточная, отбывавшая наказание
за воровство.
Старуха
эта была приговорена к каторге
за убийство топором мужа.
Это была сторожиха при железнодорожной будке, присужденная к трем месяцам тюрьмы
за то, что не вышла с флагом к поезду, с поездом же случилось несчастье.
Женщина же
эта, тетка незаконно взятого малого, первая схватила
за повод лошадь, на которой везли рекрута.
Кроме
этих семи женщин, еще четыре стояли у одного из открытых окон и, держась
за железную решетку, знаками и криками переговаривались с проходившими по двору теми самыми арестантами, с которыми столкнулась Маслова у входа.
Одна из
этих женщин, отбывавшая наказание
за воровство, была большая, грузная, с обвисшим телом рыжая женщина, с желтовато-белыми, покрытыми веснушками лицом, руками и толстой шеей, выставлявшейся из-за развязанного раскрытого ворота.
Арестантка
эта, прозывавшаяся Хорошавкой
за свое щегольство, судилась
за кражу и поджог.
Маслова достала из калача же деньги и подала Кораблевой купон. Кораблева взяла купон, посмотрела и, хотя не знала грамоте, поверила всё знавшей Хорошавке, что бумажка
эта стоит 2 рубля 50 копеек, и полезла к отдушнику
за спрятанной там склянкой с вином. Увидав
это, женщины — не-соседки по нарам — отошли к своим местам. Маслова между тем вытряхнула пыль из косынки и халата, влезла на нары и стала есть калач.
— Очень благодарю вас, Аграфена Петровна,
за все заботы обо мне, но мне теперь не нужна такая большая квартира и вся прислуга. Если же вы хотите помочь мне, то будьте так добры распорядиться вещами, убрать их покамест, как
это делалось при мама. А Наташа приедет, она распорядится. (Наташа была сестра Нехлюдова.)
Или буду с предводителем, которого я постыдно обманывал с его женой, на собрании считать голоса
за и против проводимого постановления земской инспекции школ и т. п., а потом буду назначать свидания его жене (какая мерзость!); или буду продолжать картину, которая, очевидно, никогда не будет кончена, потому что мне и не следует заниматься
этими пустяками и не могу ничего
этого делать теперь», говорил он себе и не переставая радовался той внутренней перемене, которую чувствовал.
— И пропади они пропадом,
эти самые половики, они мне и вовсе не нужны. Кабы я знал, что столько из-за них докуки будет, так не то что искать, а приплатил бы к ним красненькую, да и две бы отдал, только бы не таскали на допросы. Я на извозчиках рублей 5 проездил. А я же нездоров. У меня и грыжа и ревматизмы.
— A то, что я хочу следовать
за нею и… жениться на ней, — выговорил Нехлюдов. И как всегда, как только он заговорил об
этом, слезы выступили ему на глаза.
— Кто
это у вас был? — спросил член суда, вслед
за выходом Нехлюдова входя в кабинет прокурора.
Еще не успели
за ним затворить дверь, как опять раздались всё те же бойкие, веселые звуки, так не шедшие ни к месту, в котором они производились, ни к лицу жалкой девушки, так упорно заучивавшей их. На дворе Нехлюдов встретил молодого офицера с торчащими нафабренными усами и спросил его о помощнике смотрителя.
Это был сам помощник. Он взял пропуск, посмотрел его и сказал, что по пропуску в дом предварительного заключения он не решается пропустить сюда. Да уж и поздно..
Но в
это самое время ударил третий звонок, и поезд медленно тронулся, сначала назад, а потом один
за другим стали подвигаться вперед толчками сдвигаемые вагоны.
Она решила, что сделает так. Но тут же, как
это и всегда бывает в первую минуту затишья после волнения, он, ребенок — его ребенок, который был в ней, вдруг вздрогнул, стукнулся и плавно потянулся и опять стал толкаться чем-то тонким, нежным и острым. И вдруг всё то, что
за минуту так мучало ее, что, казалось, нельзя было жить, вся злоба на него и желание отомстить ему хоть своей смертью, — всё
это вдруг отдалилось. Она успокоилась, оправилась, закуталась платком и поспешно пошла домой.
— Вишь, разыгрался старый, — сказала рыжая, приняв
это обращение
за ласку.
После
этого священник унес чашку
за перегородку и, допив там всю находившуюся в чашке кровь и съев все кусочки тела Бога, старательно обсосав усы и вытерев рот и чашку, в самом веселом расположении духа, поскрипывая тонкими подошвами опойковых сапог, бодрыми шагами вышел из-за перегородки.
Главное же, утверждало его в
этой вере то, что
за исполнение треб
этой веры он 18 лет уже получал доходы, на которые содержал свою семью, сына в гимназии, дочь в духовном училище.
Так же верил и дьячок и еще тверже, чем священник, потому что совсем забыл сущность догматов
этой веры, а знал только, что
за теплоту,
за поминание,
за часы,
за молебен простой и
за молебен с акафистом,
за всё есть определенная цена, которую настоящие христиане охотно платят, и потому выкрикивал свои: «помилось, помилось», и пел, и читал, что положено, с такой же спокойной уверенностью в необходимости
этого, с какой люди продают дрова, муку, картофель.