Неточные совпадения
Она с соболезнованием смотрела теперь на ту каторжную жизнь, которую вели
в первых комнатах бледные, с худыми руками прачки, из которых некоторые уже были чахоточные, стирая и гладя
в тридцатиградусном мыльном пару с открытыми летом и зимой окнами, и ужасалась
мысли о том, что и она могла поступить
в эту каторгу.
Против же женитьбы на Мисси
в частности было, во-первых, то, что очень вероятно можно бы было найти девушку имеющую еще гораздо больше достоинств, чем Мисси, и потому более достойную его, и, во-вторых, то, что ей было 27 лет, и потому, наверное, у нее были уже прежние любови, — и эта
мысль была мучительной для Нехлюдова.
Часто по ночам,
в особенности лунным, он не мог спать только потому, что испытывал слишком большую волнующую радость жизни, и, вместо сна, иногда до рассвета ходил по саду с своими мечтами и
мыслями.
Беседа с адвокатом и то, что он принял уже меры для защиты Масловой, еще более успокоили его. Он вышел на двор. Погода была прекрасная, он радостно вдохнул весенний воздух. Извозчики предлагали свои услуги, но он пошел пешком, и тотчас же целый рой
мыслей и воспоминаний о Катюше и об его поступке с ней закружились
в его голове. И ему стало уныло и всё показалось мрачно. «Нет, это я обдумаю после, — сказал он себе, — а теперь, напротив, надо развлечься от тяжелых впечатлений».
Но Нехлюдов, поглощенный своими
мыслями, не обратил внимания на это и продолжал итти туда, куда шло больше посетителей, т. е.
в мужское отделение, а не
в женское, куда ему нужно было.
Она
в первую минуту вспомнила смутно о том новом чудном мире чувств и
мыслей, который открыт был ей прелестным юношей, любившим ее и любимым ею, и потом об его непонятной жестокости и целом ряде унижений, страданий, которые последовали за этим волшебным счастьем и вытекали из него.
Чтобы избавиться от этих
мыслей, он лег
в свежую постель и хотел заснуть с тем, чтобы завтра, на свежую голову, решить вопросы,
в которых он теперь запутался.
С замиранием сердца и ужасом перед
мыслью о том,
в каком состоянии он нынче найдет Маслову, и той тайной, которая была для него и
в ней и
в том соединении людей, которое было
в остроге, позвонил Нехлюдов у главного входа и у вышедшего к нему надзирателя спросил про Маслову. Надзиратель справился и сказал, что она
в больнице. Нехлюдов пошел
в больницу, Добродушный старичок, больничный сторож, тотчас же впустил его и, узнав, кого ему нужно было видеть, направил
в детское отделение.
Другая записка была от бывшего товарища Нехлюдова, флигель-адъютанта Богатырева, которого Нехлюдов просил лично передать приготовленное им прошение от имени сектантов государю. Богатырев своим крупным, решительным почерком писал, что прошение он, как обещал, подаст прямо
в руки государю, но что ему пришла
мысль: не лучше ли Нехлюдову прежде съездить к тому лицу, от которого зависит это дело, и попросить его.
И ответы на эти вопросы
в эту светлую петербургскую ночь, видневшуюся сквозь неплотно опущенную штору, были неопределенные. Всё спуталось
в его голове. Он вызвал
в себе прежнее настроение и вспомнил прежний ход
мыслей; но
мысли эти уже не имели прежней силы убедительности.
Поступок дурной можно не повторить и раскаяться
в нем, дурные же
мысли родят все дурные поступки.
Повторив
в своем воображении утром вчерашние
мысли, Нехлюдов удивился тому, как мог он хоть на минуту поверить им.
Он приготовился к
мысли о поездке
в Сибирь, о жизни среди сосланных и каторжных, и ему трудно было себе представить, как бы он устроил свою жизнь и жизнь Масловой, если бы ее оправдали.
Мысль о том, что он прощает ее, усиливала
в нем чувство жалости и нежности к ней, и ему хотелось утешить ее.
Она любовалась этой решительностью, узнавала
в этом его и себя, какими они были оба
в те хорошие времена до замужества, но вместе с тем ее брал ужас при
мысли о том, что брат ее женится на такой ужасной женщине.
Он попытался вызвать
в себе
мысли о вчерашнем разговоре с зятем, но теперь эти
мысли уже не волновали его, как утром.
Симонсон,
в гуттаперчевой куртке и резиновых калошах, укрепленных сверх шерстяных чулок бечевками (он был вегетарианец и не употреблял шкур убитых животных), был тоже на дворе, дожидаясь выхода партии. Он стоял у крыльца и вписывал
в записную книжку пришедшую ему
мысль.
Мысль заключалась
в следующем...
В том, насколько люди живут по своим
мыслям и насколько по
мыслям других людей, состоит одно из главных различий людей между собою.
Одни люди
в большинстве случаев пользуются своими
мыслями, как умственной игрой, обращаются с своим разумом, как с маховым колесом, с которого снят передаточный ремень, а
в поступках своих подчиняются чужим
мыслям — обычаю, преданию, закону; другие же, считая свои
мысли главными двигателями всей своей деятельности, почти всегда прислушиваются к требованиям своего разума и подчиняются ему, только изредка, и то после критической оценки, следуя тому, что решено другими.
Он находил подтверждение этой
мысли в существовании фагоцитов
в крови.
В религиозном отношении он был также типичным крестьянином: никогда не думал о метафизических вопросах, о начале всех начал, о загробной жизни. Бог был для него, как и для Араго, гипотезой,
в которой он до сих пор не встречал надобности. Ему никакого дела не было до того, каким образом начался мир, по Моисею или Дарвину, и дарвинизм, который так казался важен его сотоварищам, для него был такой же игрушкой
мысли, как и творение
в 6 дней.
Сначала, благодаря своей способности усваивать чужие
мысли и точно передавать их, он
в период учения,
в среде учащих и учащихся, где эта способность высоко ценится (гимназия, университет, магистерство), имел первенство, и он был удовлетворен.
Несмотря на неожиданность и важность разговора нынче вечером с Симонсоном и Катюшей, он не останавливался на этом событии: отношение его к этому было слишком сложно и вместе с тем неопределенно, и поэтому он отгонял от себя
мысль об этом. Но тем живее вспоминал он зрелище этих несчастных, задыхающихся
в удушливом воздухе и валявшихся на жидкости, вытекавшей из вонючей кадки, и
в особенности этого мальчика с невинным лицом, спавшего на ноге каторжного, который не выходил у него из головы.
Он не раз
в продолжение этих трех месяцев спрашивал себя: «я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?» Но люди (и их было так много) производили то, что его так удивляло и ужасало, с такой спокойной уверенностью
в том, что это не только так надо, но что то, чтò они делают, очень важное и полезное дело, — что трудно было признать всех этих людей сумасшедшими; себя же сумасшедшим он не мог признать, потому что сознавал ясность своей
мысли.
Он никак не мог разобраться
в этих
мыслях и не стал теперь думать об этом.
Опять дорогой ему пришла
мысль о том, как примет Катюша свое помилование. Где поселят ее? Как он будет жить с нею? Что Симонсон? Какое ее отношение к нему? Вспомнил о той перемене, которая произошла
в ней. Вспомнил при этом и ее прошедшее.
Случилось то, что
мысль, представлявшаяся ему сначала как странность, как парадокс, даже как шутка, всё чаще и чаще находя себе подтверждение
в жизни, вдруг предстала ему как самая простая, несомненная истина.
Так выяснилась ему теперь
мысль о том, что единственное и несомненное средство спасения от того ужасного зла, от которого страдают люди, состояло только
в том, чтобы люди признавали себя всегда виноватыми перед Богом и потому неспособными ни наказывать ни исправлять других людей.
Надеясь найти подтверждение этой
мысли в том же Евангелии, Нехлюдов с начала начал читать его.
Прочтя нагорную проповедь, всегда трогавшую его, он нынче
в первый раз увидал
в этой проповеди не отвлеченные, прекрасные
мысли и большею частью предъявляющие преувеличенные и неисполнимые требования, а простые, ясные и практически исполнимые заповеди, которые,
в случае исполнения их (что было вполне возможно), устанавливали совершенно новое устройство человеческого общества, при котором не только само собой уничтожалось всё то насилие, которое так возмущало Нехлюдова, но достигалось высшее доступное человечеству благо — Царство Божие на земле.
Неточные совпадения
Так
мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль
мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь
в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но
мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
И шагом едет
в чистом поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И
мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою
мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, //
В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.