Поступки человека вытекают из его прирожденного характера и мотивов, действующих на него. Чтò такое
есть совесть и сознание добра и зла поступков, вытекающих из сознания свободы? вот вопрос этики.
Неточные совпадения
Одно, что́ он любил, это
было веселье и женщины, и так как по его понятиям в этих вкусах не
было ничего неблагородного, а обдумать то, что́ выходило для других людей из удовлетворения его вкусов, он не мог, то в душе своей он считал себя безукоризненным человеком, искренно презирал подлецов и дурных людей и с спокойною
совестью высоко носил голову.
— Третье, — не слушая его, продолжал Пьер, — вы никогда ни слова не должны говорить о том, что̀
было между вами и графиней. Этого, я знаю, я не могу запретить вам, но ежели в вас
есть искра
совести… — Пьер несколько раз молча прошел по комнате. Анатоль сидел у стола и нахмурившись кусал себе губы.
И не на один только этот час и день
были помрачены ум. и
совесть этого человека, тяжеле всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершавшегося; но и никогда, до конца жизни своей, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые
были слишком противуположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение.
Да
будет известно вашему высочеству, что в моих задушевных чувствах я отдаю отчет только Богу и моей
совести,] — кончила она, дотрогиваясь рукой до высоко поднявшейся красивой груди и взглядывая на небо.
Ход рассуждения руководителя
совести был следующий.
Directeur de conscience [Блюститель
совести]
был изумлен этим постановлением перед ним с такою простотою Колумбова яйца. Он восхищен
был неожиданною быстротой успехов своей ученицы, но не мог отказаться от своего умственного, трудами построенного, здания аргументов.
В первом взгляде для Даву, приподнявшего только голову от своего списка, где людские дела и жизнь назывались нумерами, Пьер
был только обстоятельство; и, не взяв на
совесть дурного поступка, Даву застрелил бы его; но теперь уже он видел в нем человека. Он задумался на мгновение.
— Вы, ваше сиятельство, — начала она снова насмешливым тоном, — приехали в Москву полюбоваться, а может быть и поухаживать за новою актрисою, Пальм-Швейцарскою, и не ожидали, что встретите в ней дело ваших грязных рук, обманутую вами, когда-то любимую и любившую вас девушку… Вы вчера смутлись от неожиданности такой встречи… Я заметила ваше смущение и порадовалась за вас. Значит, у вас еще
есть совесть, и она способна хотя временно просыпаться… Я от вас не ожидала и этого…
Но в памяти моей эти покаяния его как-то странно сливаются с тогдашнею эпохою, — вся эпоха тогдашняя представляется мне охваченною этою трактирно-покаянною тоскою: хороший, чуткий интеллигент не в силах переносить окружающих его жестокостей и несправедливостей жизни и тоскующую
спою совесть заливает вином.
Потом немец вынул монету, которую ему Дыма сунул в руку, и показывает лозищанам. Видно, что у этого человека все-таки
была совесть; не захотел напрасно денег взять, щелкнул себя пальцем по галстуку и говорит: «Шнапс», а сам рукой на кабачок показал. «Шнапс», это на всех языках понятно, что значит. Дыма посмотрел на Матвея, Матвей посмотрел на Дыму и говорит:
Неточные совпадения
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (
совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
На
совести у него
было не совсем ловко.
Каких гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за что? за то, что соблюдал правду, что
был чист на своей
совести, что подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!..
Вы не поверите, ваше превосходительство, как мы друг к другу привязаны, то
есть, просто если бы вы сказали, вот, я тут стою, а вы бы сказали: «Ноздрев! скажи по
совести, кто тебе дороже, отец родной или Чичиков?» — скажу: «Чичиков», ей-богу…
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны
были торжествовать… Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею
совестью?