Неточные совпадения
Дочь его, княжна Элен, слегка придерживая складки платья,
пошла между стульев,
и улыбка сияла еще светлее на ее прекрасном лице. Пьер смотрел
почти испуганными, восторженными глазами на эту красавицу, когда она проходила мимо его.
Старик Болконский всегда был невысокого мнения о характере князя Василья,
и тем более в последнее время, когда князь Василий в новые царствования при Павле
и Александре далеко
пошел в чинах
и почестях.
Я буду держаться далеко от огня, если вы, с вашею обычною храбростью, внесете в ряды неприятельские беспорядок
и смятение; но если победа будет хоть одну минуту сомнительна, вы увидите вашего императора, подвергающегося первым ударам неприятеля, потому что не может быть колебания в победе, особенно в тот день, в который
идет речь о
чести французской пехоты, которая так необходима для
чести своей нации.
На правом фланге у Багратиона в 9 часов дело еще не начиналось. Не желая согласиться на требование Долгорукова начинать дело
и желая отклонить от себя ответственность, князь Багратион предложил Долгорукову
послать спросить о том главнокомандующего. Багратион знал, что, по расстоянию
почти 10-ти верст, отделявшему один фланг от другого, ежели не убьют того, кого
пошлют (чтó было очень вероятно),
и ежели он даже
и найдет главнокомандующего, чтó было весьма трудно, посланный не успеет вернуться раньше вечера.
Когда Борис, который должен был быть поднесен гостям, вошел в гостиную, уже
почти всё общество было в сборе,
и разговор, руководимый Анной Павловной,
шел о наших дипломатических сношениях с Австрией
и о надежде на союз с нею.
Странница успокоилась
и, наведенная опять на разговор, долго потом рассказывала про отца Амфилохия, который был такой святой жизни, что от ручки его ладоном пахло,
и о том, как знакомые ей монахи в последнее ее странствие в Киев дали ей ключи от пещер,
и как она, взяв с собой сухарики, двое суток провела в пещерах с угодниками. «Помолюся одному,
почитаю,
пойду к другому. Сосну, опять
пойду приложусь;
и такая, матушка, тишина, благодать такая, что
и на свет Божий выходить не хочется».
С восьми часов к ружейным выстрелам присоединилась пушечная пальба. На улицах было много народу, куда-то спешащего, много солдат, но так же как
и всегда ездили извозчики, купцы стояли у лавок,
и в церквах
шла служба. Алпатыч прошел в лавки, в присутственные места, на
почту и к губернатору. В присутственных местах, в лавках, на
почте, все говорили о войске, о неприятеле, который уже напал на город; все спрашивали друг друга, что делать,
и все старались успокоивать друг друга.
— Покажите мне… Ооооо! о! ооооо! — слышался его прерываемый рыданиями, испуганный
и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без
славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали
и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми,
почти радостными слезами.
Граф же Растопчин, который то стыдил тех, которые уезжали, то вывозил присутственные места, то выдавал никуда негодное оружие пьяному сброду, то поднимал образà, то запрещал Августину вывозить мощи
и иконы, то захватывал все частные подводы, бывшие в Москве, то на 136 подводах увозил делаемый Леппихом воздушный шар, то намекал на то, что он сожжет Москву, то рассказывал, как он сжег свой дом
и написал прокламацию французам, где торжественно упрекал их, что они разорили его детский приют; то принимал
славу сожжения Москвы, то отрекался от нее, то приказывал народу ловить всех шпионов
и приводить к нему, то упрекал за это народ, то высылал всех французов из Москвы, то оставлял в городе г-жу Обер-Шальме, составлявшую центр всего французского московского населения, а без особой вины приказывал схватить
и увезти в ссылку старого почтенного почт-директора Ключарева; то сбирал народ на Три Горы, чтобы драться с французами, то, чтоб отделаться от этого народа, отдавал ему на убийство человека,
и сам уезжал в задние ворота; то говорил, что он не переживет несчастия Москвы, то писал в альбомы по-французски стихи о своем участии в этом деле, [Je suis né Tartare. Je voulus être Romain. Les Français m’appelèrent barbare. Les Russes — Georges Dandin.
— Почему же, граф, почему? — вдруг
почти вскрикнула она невольно, подвигаясь к нему. — Почему, скажите мне. Вы должны сказать. — Он молчал. — Я не знаю, граф, вашего почему, — продолжала она. — Но мне тяжело, мне… Я признаюсь вам в этом. Вы за что-то хотите лишить меня прежней дружбы.
И мне это больно. — У нее слезы были в глазах
и в голосе. — У меня так мало было счастия в жизни, что мне тяжела всякая потеря… Извините меня, прощайте. — Она вдруг заплакала
и пошла из комнаты.
Неточные совпадения
И там же надписью печальной // Отца
и матери, в слезах, //
Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют
и падут; // Другие им вослед
идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит //
И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет
и наше время, //
И наши внуки в добрый час // Из мира вытеснят
и нас!
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса
и он увидел вверху, внизу, над собой
и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом
и осокором, перераставшим вершину тополя,
и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых
и старых ив
и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений,
и перелетела мостами в разных местах одну
и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя,
и когда на вопрос: «Чьи луга
и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору
и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи
и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении,
и когда, постепенно темнея, входила
и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни,
и замелькали кирченые избы мужиков
и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце
и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец
почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Нельзя утаить, что
почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество,
и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил
почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями
и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «
Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного
и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка
и философа; председателя палаты, весьма рассудительного
и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Никогда он не говорил: «вы
пошли», но: «вы изволили
пойти», «я имел
честь покрыть вашу двойку»
и тому подобное.
— Как же,
пошлем и за ним! — сказал председатель. — Все будет сделано, а чиновным вы никому не давайте ничего, об этом я вас прошу. Приятели мои не должны платить. — Сказавши это, он тут же дал какое-то приказанье Ивану Антоновичу, как видно ему не понравившееся. Крепости произвели, кажется, хорошее действие на председателя, особливо когда он увидел, что всех покупок было
почти на сто тысяч рублей. Несколько минут он смотрел в глаза Чичикову с выраженьем большого удовольствия
и наконец сказал: