Но стоит отнестись к словам Христа только так, как мы относимся к
словам первого встречного человека, который с нами говорит, т. е. предполагая, что он говорит то, что говорит, чтобы тотчас же устранилась необходимость всяких глубокомысленных соображений.
Неточные совпадения
Я понял в
первый раз, что центр тяжести всей мысли в
словах: «не противься злу», а что последующее есть только разъяснение
первого положения.
Кроме того, по Луке, он говорит не только: не судите, но — не судите и не осуждайте. Для чего-нибудь да прибавлено же это
слово, имеющее почти то же значение. Прибавка этого
слова может иметь только одну цель: выяснение значения, в котором должно пониматься
первое слово.
Вижу, что
слова Христа: не судите и не осуждайте, были поняты его
первыми учениками так же, как я их понял теперь, в их прямом смысле: не судите в судах — не участвуйте в них.
Справляюсь о
слове καταδικάζω, присоединенном к
слову κρίνω имеющему много значений, очевидно для того, чтобы определить то значение, в котором именно понимается писателем
первое слово.
В Евангелиях я встретил
слова: «Вам сказано: око за око и зуб за зуб; а я говорю вам: не противьтесь злу».
Слова: «око за око и зуб за зуб» — была заповедь, данная богом Моисею.
Слова: «я говорю: не противься злу или злому», была новая заповедь, которая отрицала
первую.
В
первых словах он говорит: закон и пророки, т. е. писанный закон; во-вторых, он говорит просто: закон, следовательно закон вечный.
И то же
слово — закон, тора, у Ездры в
первый раз и в позднейшее время, во время Талмуда, стало употребляться в смысле написанных пяти книг Моисея, над которыми и пишется общее заглавие — тора, так же как у нас употребляется
слово Библия; но с тем различием, что у нас есть
слово, чтобы различать между понятиями — Библии и закона бога, а у евреев одно и то же
слово означает оба понятия.
Христос не мог сказать и не сказал этого ужасного
слова, и тот
первый, простой, прямой смысл всего места, который поразил меня и поражает всякого, есть истинный.
Кроме того, в самых
первых словах, в ссылке на закон древних: «вам сказано: ненавидь врага», было что-то сомнительное.
Гарибальди должен был усомниться в желании правительства, изъявленном ему слишком горячими друзьями его, — и остаться. Разве кто-нибудь мог сомневаться в истине
слов первого министра, сказанных представителем Англии, — ему это советовали все друзья.
А за что же // Тебя любить — за то ль, что целый ад // Мне в грудь ты бросила? о, нет, я рад, я рад // Твоим страданьям; боже, боже! // И ты, ты смеешь требовать любви! // А мало я любил тебя, скажи? // А этой нежности ты знала ль цену? // А много ли хотел я от любви твоей? // Улыбку нежную, приветный взгляд очей — // И что ж нашел: коварство и измену. // Возможно ли! меня продать! — // Меня за поцелуй глупца… меня, который // По
слову первому был душу рад отдать, // Мне изменить? мне? и так скоро!..
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с
первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — // Был
первый Оленькин вопрос. // Все чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит
слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Видно, что повар руководствовался более каким-то вдохновеньем и клал
первое, что попадалось под руку: стоял ли возле него перец — он сыпал перец, капуста ли попалась — совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох —
словом, катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выдет.
Впрочем, если
слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них
первых не услышишь ни одного порядочного русского
слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Последние
слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому лицу, к которому относятся
слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в
первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.