Неточные совпадения
Спасение состоит в том, что второе лицо троицы, бог-сын, пострадал за
людей, искупил перед
отцом грех их и дал
людям церковь, в которой хранится благодать, передающаяся верующим; но, кроме всего этого, этот бог-сын дал
людям и учение и пример жизни для спасения.
Христос не мог себе представить этого, и потому он не мог христианину запрещать войну, как не может
отец, дающий наставление своему сыну о том, как надо жить честно, не обижая никого и отдавая свое другим, запрещать ему, как не надо резать
людей на большой дороге.
«Каждый
человек, — говорит он, — кроме сознания своей плотской личной жизни, происшедшей от мужского
отца в утробе плотской матери, не может не сознавать свое рождение свыше (Иоан. III, 5, 6, 7).
Чтобы быть участником в этой жизни,
человек должен отречься от своей воли для исполнения воли
отца жизни, давшего ее сыну человеческому.
Воля же
отца жизни есть жизнь не отдельного
человека, а единого сына человеческого, живущего в
людях, и потому
человек сохраняет жизнь только тогда, когда он на жизнь свою смотрит как на залог, как на талант, данный ему
отцом для того, чтобы служить жизни всех, когда он живет не для себя, а для сына человеческого.
Разница только в том, что служение богу Моисея было служение богу одного народа; а служение
отцу Христа есть служение богу всех
людей.
Но положим, что слова Христа о страшном суде и совершении века и другие слова из Евангелия Иоанна имеют значение обещания загробной жизни для душ умерших
людей, все-таки несомненно и то, что учение его о свете жизни, о царстве бога имеет и то доступное его слушателям и нам теперь значение, что жизнь истинная есть только жизнь сына человеческого по воле
отца. Это тем легче допустить, что учение о жизни истинной по воле
отца жизни включает в себя понятие о бессмертии и жизни за гробом.
Главная задача нашей жизни по этому представлению не в том, чтобы прожить ту данную нам смертную жизнь так, как хочет податель жизни, не в том, чтобы сделать ее вечною в поколениях
людей, как евреи, или слиянием ее с волею
отца, как учил Христос, а в том, чтобы уверить себя, что после этой жизни начнется настоящая.
Если могут найтись
люди, которые усомнятся в загробной жизни и спасении, основанном на искуплении, то в спасении
людей, всех и каждого отдельно, чрез указание неизбежной погибели личной жизни и истинного пути спасения в слиянии своей воли с волею
отца, не может быть сомнения. Пусть всякий разумный
человек спросит себя: что такое его жизнь и смерть? И пусть придаст этой жизни и смерти какой-нибудь другой смысл, кроме того, который указал Христос.
Всякое осмысливание личной жизни, если она не основывается на отречении от себя для служения
людям, человечеству — сыну человеческому, есть призрак, разлетающийся при первом прикосновении разума. В том, что моя личная жизнь погибает, а жизнь всего мира по воле
отца не погибает и что одно только слияние с ней дает мне возможность спасения, в этом я уж не могу усомнится. Но это так мало в сравнении с теми возвышенными религиозными верованиями в будущую жизнь! Хоть мало, но верно.
Делая, как все, я наверно противодействую благу всех
людей, наверно делаю противное воле
отца жизни, наверно лишаю себя единственной возможности улучшить свое отчаянное положение. Делая то, чему Христос учит меня, я продолжаю то, что делали
люди до меня: я содействую благу всех
людей, теперь живущих, и тех, которые будут жить после меня, делаю то, что хочет от меня тот, кто произвел меня, и делаю то, что одно может спасти меня.
Все эти
люди побросали дома, поля,
отцов, братьев, часто жен и детей, — отреклись от всего, даже от самой жизни, и пришли в город для того, чтобы приобрести то, что по учению мира считается для каждого из них необходимым.
Написали чиновники или собрания, что всякий молодой
человек должен быть готов на поругание, смерть и на убийство других, и все
отцы и матери, вырастившие сыновей, повинуются такому закону, написанному вчера продажным чиновником и завтра могущему быть измененным.
Я верю, что разумная жизнь моя — свет мой на то только и дан мне, чтобы светить перед
человеками не словами, но добрыми делами, чтобы
люди прославляли
отца (Матф. V, 16).
Неточные совпадения
Вперед, вперед, моя исторья! // Лицо нас новое зовет. // В пяти верстах от Красногорья, // Деревни Ленского, живет // И здравствует еще доныне // В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой //
Отец семейства холостой, // Надежный друг, помещик мирный // И даже честный
человек: // Так исправляется наш век!
— «Да, шаловлив, шаловлив, — говорил обыкновенно на это
отец, — да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а
человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовет его совсем собакой.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето,
отец, больной
человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее
отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий
человек с капиталом, приобретенным на службе?
Один был
отец семейства, по имени Кифа Мокиевич,
человек нрава кроткого, проводивший жизнь халатным образом.