Неточные совпадения
Пять лет тому назад я поверил в учение Христа — и
жизнь моя вдруг переменилась: мне перестало хотеться того, чего прежде хотелось, и
стало хотеться того, чего прежде не хотелось.
Направление моей
жизни — желания мои
стали другие: и доброе и злое переменилось местами.
Мы так привыкли к тому, по меньшей мере странному толкованию, что фарисеи и какие-то злые иудеи распяли Христа, что тот простой вопрос о том, где же были те не фарисеи и не злые, а настоящие иудеи, державшие закон, и не приходит нам в голову. Стоит задать себе этот вопрос, чтобы всё
стало совершенно ясно. Христос — будь он бог или человек — принес свое учение в мир среди народа, державшегося закона, определявшего всю
жизнь людей и называвшегося законом бога. Как мог отнестись к этому закону Христос?
Жизнь наша до такой степени удалилась от учения Христа, что самое удаление это
становится теперь главной помехой понимания его.
Церковное учение дало основной смысл
жизни людей в том, что человек имеет право на блаженную
жизнь и что блаженство это достигается не усилиями человека, а чем-то внешним, и это миросозерцание и
стало основой всей нашей науки и философии.
«Если я один среди мира людей, не исполняющих учение Христа, — говорят обыкновенно, —
стану исполнять его, буду отдавать то, что имею, буду подставлять щеку, не защищаясь, буду даже не соглашаться на то, чтобы идти присягать и воевать, меня оберут, и если я не умру с голода, меня изобьют до смерти, и если не изобьют, то посадят в тюрьму или расстреляют, и я напрасно погублю всё счастье своей
жизни и всю свою
жизнь».
Стало быть, я считаю эту свою
жизнь вовсе не погибельной, считаю эту
жизнь чем-то действительным, мне принадлежащим и хорошим.
Смерть, смерть, смерть каждую секунду ждет вас.
Жизнь ваша всегда совершается в виду смерти. Если вы трудитесь лично для себя в будущем, то вы сами знаете, что в будущем для вас одно — смерть. И эта смерть разрушает всё то, для чего вы трудились.
Стало быть,
жизнь для себя не может иметь никакого смысла. Если есть
жизнь разумная, то она должна быть какая-нибудь другая, т. е. такая, цель которой не в
жизни для себя в будущем. Чтобы жить разумно, надо жить так, чтобы смерть не могла разрушить
жизни.
Матф. XXV, 14—46. Хозяин дал рабам своим каждому по части имения своего и, ничего не сказав им, оставил их одних. Одни рабы, хотя и не слыхали приказания хозяина о том, как употребить часть имения господина, поняли, что имение не их, а хозяйское, и что имение должно расти, и работали для хозяина. И рабы, которые работали для хозяина,
стали участниками
жизни хозяина, а неработавшие лишены того, что было дано им.
В другой раз: в книге Бытия III, 22, бог говорит: вот человек съел плода от древа познания добра и зла и
стал таким, как мы (одним из нас); как бы он не протянул руки и не взял с древа
жизни и не съел и не
стал бы жить вечно.
Только при этом условии, по учению Христа,
жизнь личная не погибает, а
становится вечною непоколебимо в сыне человеческом.
Учение Христа о том, что
жизнь нельзя обеспечить, а надо всегда, всякую минуту быть готовым умереть, несомненно лучше, чем учение мира о том, что надо обеспечить свою
жизнь; лучше тем, что неизбежность смерти и необеспеченность
жизни остается та же при учении мира и при учении Христа, но сама
жизнь, по учению Христа, не поглощается уже вся без остатка праздным занятием мнимого обеспечения своей
жизни, а
становится свободной и может быть отдана единой свойственной ей цели — благу себя и людей.
И кончилось тем, что мир
стал жить
жизнью, которая
стала хуже языческой
жизни, и церковь
стала не только оправдывать эту
жизнь, но утверждать, что в этом-то и состоит учение Христа.
Но пришло время и свет истинного учения Христа, которое было в Евангелиях, несмотря на то, что церковь, чувствуя свою неправду, старалась скрывать его (запрещая переводы Библии), — пришло время, и свет этот через так называемых сектантов, даже через вольнодумцев мира проник в народ, и неверность учения церкви
стала очевидна людям, и они
стали изменять свою прежнюю, оправданную церковью
жизнь на основании этого помимо церкви дошедшего до них учения Христа.
Нить, связующая мир с церковью, дававшей смысл миру,
становилась всё слабее и слабее по мере того, как содержание, соки
жизни всё более и более переливались в мир. И теперь, когда соки все перелились, связующая нить
стала только помехой.
Всё, что прежде казалось мне хорошим и высоким, — почести, слава, образование, богатство, сложность и утонченность
жизни, обстановки, пищи, одежды, внешних приемов, — всё это
стало для меня дурным и низким.
Христианин только для того и знает истину, чтобы показать ее другим и — более всего — близким ему, связанным с ним семейными и дружескими связями людям, а показать истину христианин не может иначе, как не впадая в то заблуждение, в которое впали другие, не
становясь на сторону ни нападающих, ни защищающих, а отдавая всё другим,
жизнью своей показывая, что ему ничего не нужно, кроме исполнения воли бога, и ничего не страшно, кроме отступления от нее.
Неточные совпадения
Всегда скромна, всегда послушна, // Всегда как утро весела, // Как
жизнь поэта простодушна, // Как поцелуй любви мила, // Глаза как небо голубые; // Улыбка, локоны льняные, // Движенья, голос, легкий
стан — // Всё в Ольге… но любой роман // Возьмите и найдете, верно, // Ее портрет: он очень мил, // Я прежде сам его любил, // Но надоел он мне безмерно. // Позвольте мне, читатель мой, // Заняться старшею сестрой.
И трудолюбивая
жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно
стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут хотя часть.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в
жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то
становился ему скучным разумный возраст человека.
Ибо не признаёт современный суд, что равно чудны стекла, озирающие солнцы и передающие движенья незамеченных насекомых; ибо не признаёт современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной
жизни, и возвести ее в перл созданья; ибо не признаёт современный суд, что высокий восторженный смех достоин
стать рядом с высоким лирическим движеньем и что целая пропасть между ним и кривляньем балаганного скомороха!
Поди ты сладь с человеком! не верит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он
станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю
жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.