Неточные совпадения
— Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом…
Ну, скажите, после того… что было, разве возможно нам жить вместе? Разве
это возможно? Скажите же, разве
это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей…
— Мы тебя давно ждали, — сказал Степан Аркадьич, войдя в кабинет и выпустив руку Левина, как бы
этим показывая, что тут опасности кончились. — Очень, очень рад тебя видеть, — продолжал он. —
Ну, что ты? Как? Когда приехал?
—
Ну, коротко сказать, я убедился, что никакой земской деятельности нет и быть не может, — заговорил он, как будто кто-то сейчас обидел его, — с одной стороны игрушка, играют в парламент, а я ни достаточно молод, ни достаточно стар, чтобы забавляться игрушками; а с другой (он заикнулся) стороны,
это — средство для уездной coterie [партии] наживать деньжонки.
— Бумажным.
Ну да, у тебя дар к
этому, — прибавил Левин.
—
Ну, хорошо, хорошо. Погоди еще, и ты придешь к
этому. Хорошо, как у тебя три тысячи десятин в Каразинском уезде, да такие мускулы, да свежесть, как у двенадцатилетней девочки, — а придешь и ты к нам. Да, так о том, что ты спрашивал: перемены нет, но жаль, что ты так давно не был.
— Может быть, и нельзя помочь, но я чувствую, особенно в
эту минуту —
ну да
это другое — я чувствую, что я не могу быть спокоен.
—
Ну,
этого я не понимаю, — сказал Сергей Иванович. — Одно я понимаю, — прибавил он, —
это урок смирения. Я иначе и снисходительнее стал смотреть на то, что называется подлостью, после того как брат Николай стал тем, что он есть… Ты знаешь, что он сделал…
—
Ну, в «Англию», — сказал Степан Аркадьич, выбрав «Англию» потому, что там он, в «Англии», был более должен, чем в «Эрмитаже». Он потому считал нехорошим избегать
этой гостиницы. — У тебя есть извозчик?
Ну и прекрасно, а то я отпустил карету.
— Еще бы! Что ни говори,
это одно из удовольствий жизни, — сказал Степан Аркадьич. —
Ну, так дай ты нам, братец ты мой, устриц два, или мало — три десятка, суп с кореньями….
—
Ну, так
этой марки к устрицам подай, а там видно будет.
—
Ну, если
это цель, то я желал бы быть диким.
— Что ты! Вздор какой!
Это ее манера….
Ну давай же, братец, суп!…
Это ее манера, grande dame, [важной дамы,] — сказал Степан Аркадьич. — Я тоже приеду, но мне на спевку к графине Бониной надо.
Ну как же ты не дик? Чем же объяснить то, что ты вдруг исчез из Москвы? Щербацкие меня спрашивали о тебе беспрестанно, как будто я должен знать. А я знаю только одно: ты делаешь всегда то, что никто не делает.
—
Ну что же ты скажешь мне? — сказал Левин дрожащим голосом и чувствуя, что на лице его дрожат все мускулы. — Как ты смотришь на
это?
— Нет, ты точно думаешь, что
это возможно? Нет, ты скажи всё, что ты думаешь!
Ну, а если, если меня ждет отказ?… И я даже уверен….
— Она
это говорит! — вскрикнул Левин. — Я всегда говорил, что она прелесть, твоя жена.
Ну и довольно, довольно об
этом говорить, — сказал он, вставая с места.
—
Ну, уж извини меня. Ты знаешь, для меня все женщины делятся на два сорта… то есть нет… вернее: есть женщины, и есть… Я прелестных падших созданий не видал и не увижу, а такие, как та крашеная Француженка у конторки, с завитками, —
это для меня гадины, и все падшие — такие же.
«Боже мой, неужели
это я сама должна сказать ему? — подумала она. —
Ну что я скажу ему? Неужели я скажу ему, что я его не люблю?
Это будет неправда. Что ж я скажу ему? Скажу, что люблю другого? Нет,
это невозможно. Я уйду, уйду».
— Какой опыт? столы вертеть?
Ну, извините меня, дамы и господа, но, по моему, в колечко веселее играть, — сказал старый князь, глядя на Вронского и догадываясь, что он затеял
это. — В колечке еще есть смысл.
—
Ну, разумеется, — быстро прервала Долли, как будто она говорила то, что не раз думала, — иначе бы
это не было прощение. Если простить, то совсем, совсем.
Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, — сказала она вставая, и по дороге Долли обняла Анну. — Милая моя, как я рада, что ты приехала. Мне легче, гораздо легче стало.
— Ах, много! И я знаю, что он ее любимец, но всё-таки видно, что
это рыцарь…
Ну, например, она рассказывала, что он хотел отдать всё состояние брату, что он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину из воды. Словом, герой, — сказала Анна, улыбаясь и вспоминая про
эти двести рублей, которые он дал на станции.
— А, ты так? — сказал он. —
Ну, входи, садись. Хочешь ужинать? Маша, три порции принеси. Нет, постой. Ты знаешь, кто
это? — обратился он к брату, указывая на господина в поддевке, —
это господин Крицкий, мой друг еще из Киева, очень замечательный человек. Его, разумеется, преследует полиция, потому что он не подлец.
— Он всё не хочет давать мне развода!
Ну что же мне делать? (Он был муж ее.) Я теперь хочу процесс начинать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, смотрите же за кофеем — ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу процесс, потому что состояние мне нужно мое. Вы понимаете ли
эту глупость, что я ему будто бы неверна, с презрением сказала она, — и от
этого он хочет пользоваться моим имением.
—
Ну, доктор, решайте нашу судьбу, — сказала княгиня. — Говорите мне всё. «Есть ли надежда?» — хотела она сказать, но губы ее задрожали, и она не могла выговорить
этот вопрос. —
Ну что, доктор?…
— Да,
это само собой разумеется, — отвечал знаменитый доктор, опять взглянув на часы. — Виноват; что, поставлен ли Яузский мост, или надо всё еще кругом объезжать? — спросил он. — А! поставлен. Да,
ну так я в двадцать минут могу быть. Так мы говорили, что вопрос так поставлен: поддержать питание и исправить нервы. Одно в связи с другим, надо действовать на обе стороны круга.
— А!
Ну, в
этом случае что ж, пускай едут; только, повредят
эти немецкие шарлатаны… Надо, чтобы слушались…
Ну, так пускай едут.
—
Эти глупые шиньоны! До настоящей дочери и не доберешься, а ласкаешь волосы дохлых баб.
Ну что, Долинька, — обратился он к старшей дочери, — твой козырь что поделывает?
—
Ну да, всё мне представляется в самом грубом, гадком виде, — продолжала она. —
Это моя болезнь Может быть,
это пройдет…
— Нисколько. У меня нет другого выхода. Кто-нибудь из нас двух глуп.
Ну, а вы знаете, про себя нельзя
этого никогда сказать.
—
Ну, не буду, тем более, что все знают
эти ужасы.
— Со мной? — сказала она удивленно, вышла из двери и посмотрела на него. — Что же
это такое? О чем
это? — спросила она садясь. —
Ну, давай переговорим, если так нужно. А лучше бы спать.
— Не с
этим народом, а с
этим приказчиком! — сказал Левин, вспыхнув. —
Ну для чего я вас держу! — закричал он. Но вспомнив, что
этим не поможешь, остановился на половине речи и только вздохнул. —
Ну что, сеять можно? — спросил он, помолчав.
—
Ну, барин, на лето чур меня не ругать зa
эту леху, — сказал Василий.
—
Ну, как я рад, что добрался до тебя! Теперь я пойму, в чем состоят те таинства, которые ты тут совершаешь. Но нет, право, я завидую тебе. Какой дом, как славно всё! Светло, весело, — говорил Степан Аркадьич, забывая, что не всегда бывает весна и ясные дни, как нынче. — И твоя нянюшка какая прелесть! Желательнее было бы хорошенькую горничную в фартучке; но с твоим монашеством и строгим стилем —
это очень хорошо.
— Вот он! — сказал Левин, указывая на Ласку, которая, подняв одно ухо и высоко махая кончиком пушистого хвоста, тихим шагом, как бы желая продлить удовольствие и как бы улыбаясь, подносила убитую птицу к хозяину. —
Ну, я рад, что тебе удалось, — сказал Левин, вместе с тем уже испытывая чувство зависти, что не ему удалось убить
этого вальдшнепа.
—
Ну, полно! — сказал он. — Когда бывало, чтобы кто-нибудь что-нибудь продал и ему бы не сказали сейчас же после продажи: «
это гораздо дороже стоит»? А покуда продают, никто не дает… Нет, я вижу у тебя есть зуб против
этого несчастного Рябинина.
—
Ну, уж извини меня, но есть что-то мизерное в
этом считаньи. У нас свои занятия, у них свои, и им надо барыши.
Ну, впрочем, дело сделано, и конец. А вот и глазунья, самая моя любимая яичница. И Агафья Михайловна даст нам
этого травничку чудесного…
«Боже мой, как светло!
Это страшно, но я люблю видеть его лицо и люблю
этот фантастический свет… Муж! ах, да…
Ну, и слава Богу, что с ним всё кончено».
—
Ну, что же
этот Левин? — спросила княгиня.
—
Ну, другое, — поспешно сказала она, перевертывая листы и тотчас же поняв, что с
этою пиесой было соединено что-то.
—
Ну, на что ты накупил
эту бездну? — говорила княгиня, улыбаясь и подавая мужу чашку с кофеем.
—
Ну, и почему-то Анна Павловна сказала, что он не хочет оттого, что вы тут. Разумеется,
это было некстати, но из-за
этого, из-за вас вышла ссора. А вы знаете, как
эти больные раздражительны.
—
Ну, так я только для
этого выйду замуж. Смотрите ж, помните обещание! — сказала Кити.
— Куда ж торопиться? Посидим. Как ты измок однако! Хоть не ловится, но хорошо. Всякая охота тем хороша, что имеешь дело с природой.
Ну, что зa прелесть
эта стальная вода! — сказал он. —
Эти берега луговые, — продолжал он, — всегда напоминают мне загадку, — знаешь? Трава говорит воде: а мы пошатаемся, пошатаемся.
—
Ну, послушай однако, — нахмурив свое красивое умное лицо, сказал старший брат, — есть границы всему.
Это очень хорошо быть чудаком и искренним человеком и не любить фальши, — я всё
это знаю; но ведь то, что ты говоришь, или не имеет смысла или имеет очень дурной смысл. Как ты находишь неважным, что тот народ, который ты любишь, как ты уверяешь…
—
Ну, позволь;
это несправедливо… Я тебе тысячи примеров назову…
Ну, а школы?
—
Ну, положим, — сказал Левин, хотя вовсе не полагал
этого, — положим, что
это так; но я всё-таки не вижу, для чего я буду об
этом заботиться.
— Я не буду судиться. Я никогда не зарежу, и мне
этого нe нужно.
Ну уж! — продолжал он, опять перескакивая к совершенно нейдущему к делу, — наши земские учреждения и всё
это — похоже на березки, которые мы натыкали, как в Троицын день, для того чтобы было похоже на лес, который сам вырос в Европе, и не могу я от души поливать и верить в
эти березки!
—
Ну, тебе-то
это не нужно, кажется.
— Очень, очень вы смешны, — повторила Дарья Александровна, снежностью вглядываясь в его лицо. —
Ну, хорошо, так как будто мы ничего про
это не говорили. Зачем ты пришла, Таня? — сказала Дарья Александровна по-французски вошедшей девочке.