Неточные совпадения
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это
общее уважение по службе, состояли, во-первых,
в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной
в нем на сознании своих недостатков; во-вторых,
в совершенной либеральности,
не той, про которую он вычитал
в газетах, но той, что у него была
в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния и звания они ни были, и в-третьих — главное —
в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда
не увлекался и
не делал ошибок.
Вошел секретарь, с фамильярною почтительностью и некоторым,
общим всем секретарям, скромным сознанием своего превосходства пред начальником
в знании дел, подошел с бумагами к Облонскому и стал, под видом вопроса, объяснять какое-то затруднение. Степан Аркадьич,
не дослушав, положил ласково свою руку на рукав секретаря.
Левин хотел и
не мог вступить
в общий разговор; ежеминутно говоря себе: «теперь уйти», он
не уходил, чего-то дожидаясь.
Он
не только
не любил семейной жизни, но
в семье, и
в особенности
в муже, по тому
общему взгляду холостого мира,
в котором он жил, он представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более — смешное.
То же самое думал ее сын. Он провожал ее глазами до тех пор, пока
не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице.
В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему руку на руку и что-то оживленно начала говорить ему, очевидно о чем-то
не имеющем ничего
общего с ним, с Вронским, и ему ото показалось досадным.
Облонский обедал дома; разговор был
общий, и жена говорила с ним, называя его «ты», чего прежде
не было.
В отношениях мужа с женой оставалась та же отчужденность, но уже
не было речи о разлуке, и Степан Аркадьич видел возможность объяснения и примирения.
Но
не одни эти дамы, почти все, бывшие
в гостиной, даже княгиня Мягкая и сама Бетси, по нескольку раз взглядывали на удалившихся от
общего кружка, как будто это мешало им. Только один Алексей Александрович ни разу
не взглянул
в ту сторону и
не был отвлечен от интереса начатого разговора.
— О, да! — сказала Анна, сияя улыбкой счастья и
не понимая ни одного слова из того, что говорила ей Бетси. Она перешла к большому столу и приняла участие
в общем разговоре.
Она нашла это утешение
в том, что ей, благодаря этому знакомству, открылся совершенно новый мир,
не имеющий ничего
общего с её прошедшим, мир возвышенный, прекрасный, с высоты которого можно было спокойно смотреть на это прошедшее.
Жизнь эта открывалась религией, но религией,
не имеющею ничего
общего с тою, которую с детства знала Кити и которая выражалась
в обедне и всенощной во Вдовьем Доме, где можно было встретить знакомых, и
в изучении с батюшкой наизусть славянских текстов; это была религия возвышенная, таинственная, связанная с рядом прекрасных мыслей и чувств,
в которую
не только можно было верить, потому что так велено, но которую можно было любить.
Сергей Иванович говорил, что он любит и знает народ и часто беседовал с мужиками, что̀ он умел делать хорошо,
не притворяясь и
не ломаясь, и из каждой такой беседы выводил
общие данные
в пользу народа и
в доказательство, что знал этот народ.
Но
в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило
в голову, что эта способность деятельности для
общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и
не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то —
не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют сердцем, того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать один и желать этого одного.
В этом предположении утвердило Левина еще и то замечание, что брат его нисколько
не больше принимал к сердцу вопросы об
общем благе и о бессмертии души, чем о шахматной партии или об остроумном устройстве новой машины.
— Я думаю, — сказал Константин, — что никакая деятельность
не может быть прочна, если она
не имеет основы
в личном интересе. Это
общая истина, философская, — сказал он, с решительностью повторяя слово философская, как будто желая показать, что он тоже имеет право, как и всякий, говорить о философии.
Всё шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было хуже всего,
не послушался Англичанки, и был оставлен без сладкого пирога. Дарья Александровна
не допустила бы
в такой день до наказания, если б она была тут; но надо было поддержать распоряжение Англичанки, и она подтвердила ее решение, что Грише
не будет сладкого пирога. Это испортило немного
общую радость.
Старик, сидевший с ним, уже давно ушел домой; народ весь разобрался. Ближние уехали домой, а дальние собрались к ужину и ночлегу
в лугу. Левин,
не замечаемый народом, продолжал лежать на копне и смотреть, слушать и думать. Народ, оставшийся ночевать
в лугу,
не спал почти всю короткую летнюю ночь. Сначала слышался
общий веселый говор и хохот за ужином, потом опять песни и смехи.
Ему было радостно думать, что и
в столь важном жизненном деле никто
не в состоянии будет сказать, что он
не поступил сообразно с правилами той религии, которой знамя он всегда держал высоко среди
общего охлаждения и равнодушия.
В женском вопросе он был на стороне крайних сторонников полной свободы женщин и
в особенности их права на труд, но жил с женою так, что все любовались их дружною бездетною семейною жизнью, и устроил жизнь своей жены так, что она ничего
не делала и
не могла делать, кроме
общей с мужем заботы, как получше и повеселее провести время.
Левину невыносимо скучно было
в этот вечер с дамами: его, как никогда прежде, волновала мысль о том, что то недовольство хозяйством, которое он теперь испытывал, есть
не исключительное его положение, а
общее условие,
в котором находится дело
в России, что устройство какого-нибудь такого отношения рабочих, где бы они работали, как у мужика на половине дороги, есть
не мечта, а задача, которую необходимо решить. И ему казалось, что эту задачу можно решить и должно попытаться это сделать.
В политико-экономических книгах,
в Милле, например, которого он изучал первого с большим жаром, надеясь всякую минуту найти разрешение занимавших его вопросов, он нашел выведенные из положения европейского хозяйства законы; но он никак
не видел, почему эти законы, неприложимые к России, должны быть
общие.
То же самое он видел и
в социалистических книгах: или это были прекрасные фантазии, но неприложимые, которыми он увлекался, еще бывши студентом, — или поправки, починки того положения дела,
в которое поставлена была Европа и с которым земледельческое дело
в России
не имело ничего
общего.
Когда встали из-за стола, Левину хотелось итти за Кити
в гостиную; но он боялся,
не будет ли ей это неприятно по слишком большой очевидности его ухаживанья за ней. Он остался
в кружке мужчин, принимая участие
в общем разговоре, и,
не глядя на Кити, чувствовал ее движения, ее взгляды и то место, на котором она была
в гостиной.
Они говорили, что
в таланте ему нельзя отказать, но что талант его
не мог развиться от недостатка образования —
общего несчастия наших русских художников.
Ему казалось, что при нормальном развитии богатства
в государстве все эти явления наступают, только когда на земледелие положен уже значительный труд, когда оно стало
в правильные, по крайней мере,
в определенные условия; что богатство страны должно расти равномерно и
в особенности так, чтобы другие отрасли богатства
не опережали земледелия; что сообразно с известным состоянием земледелия должны быть соответствующие ему и пути сообщения, и что при нашем неправильном пользовании землей железные дороги, вызванные
не экономическою, но политическою необходимостью, были преждевременны и, вместо содействия земледелию, которого ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие промышленности и кредита, остановили его, и что потому, так же как одностороннее и преждевременное развитие органа
в животном помешало бы его
общему развитию, так для
общего развития богатства
в России кредит, пути сообщения, усиление фабричной деятельности, несомненно необходимые
в Европе, где они своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной вопрос устройства земледелия.
Гостиница эта уже пришла
в это состояние; и солдат
в грязном мундире, курящий папироску у входа, долженствовавший изображать швейцара, и чугунная, сквозная, мрачная и неприятная лестница, и развязный половой
в грязном фраке, и
общая зала с пыльным восковым букетом цветов, украшающим стол, и грязь, пыль и неряшество везде, и вместе какая-то новая современно железнодорожная самодовольная озабоченность этой гостиницы — произвели на Левиных после их молодой жизни самое тяжелое чувство,
в особенности тем, что фальшивое впечатление, производимое гостиницей, никак
не мирилось с тем, что ожидало их.
Лакей, подававший
в общей зале обед инженерам, несколько раз с сердитым лицом приходил на ее зов и
не мог
не исполнить ее приказания, так как она с такою ласковою настоятельностью отдавала их, что никак нельзя было уйти от нее.
— Нет, Стива
не пьет…. Костя, подожди, что с тобой? — заговорила Кити, поспевая за ним, но он безжалостно,
не дожидаясь ее, ушел большими шагами
в столовую и тотчас же вступил
в общий оживленный разговор, который поддерживали там Васенька Весловский и Степан Аркадьич.
Но
общий дух детской и
в особенности Англичанка очень
не понравились Дарье Александровне.
Анна была хозяйкой только по ведению разговора. И этот разговор, весьма трудный для хозяйки дома при небольшом столе, при лицах, как управляющий и архитектор, лицах совершенно другого мира, старающихся
не робеть пред непривычною роскошью и
не могущих принимать долгого участия
в общем разговоре, этот трудный разговор Анна вела со своим обычным тактом, естественностью и даже удовольствием, как замечала Дарья Александровна.
Во время же игры Дарье Александровне было невесело. Ей
не нравилось продолжавшееся при этом игривое отношение между Васенькой Весловским и Анной и та
общая ненатуральность больших, когда они одни, без детей, играют
в детскую игру. Но, чтобы
не расстроить других и как-нибудь провести время, она, отдохнув, опять присоединилась к игре и притворилась, что ей весело. Весь этот день ей всё казалось, что она играет на театре с лучшими, чем она, актерами и что ее плохая игра портит всё дело.
Второй нумер концерта Левин уже
не мог слушать. Песцов, остановившись подле него, почти всё время говорил с ним, осуждая эту пиесу за ее излишнюю, приторную, напущенную простоту и сравнивая ее с простотой прерафаелитов
в живописи. При выходе Левин встретил еще много знакомых, с которыми он поговорил и о политике, и о музыке, и об
общих знакомых; между прочим встретил графа Боля, про визит к которому он совсем забыл.
— Отчасти, графиня, я понимаю, что положение Алексея Александровича… — сказал Облонский,
не понимая хорошенько,
в чем дело, и потому желая оставаться
в общем.
Он
не мог согласиться с этим, потому что и
не видел выражения этих мыслей
в народе,
в среде которого он жил, и
не находил этих мыслей
в себе (а он
не мог себя ничем другим считать, как одним из людей, составляющих русский народ), а главное потому, что он вместе с народом
не знал,
не мог знать того,
в чем состоит
общее благо, но твердо знал, что достижение этого
общего блага возможно только при строгом исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку, и потому
не мог желать войны и проповедывать для каких бы то ни было
общих целей.