Неточные совпадения
Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти направления и взгляды сами приходили к нему, точно так
же, как он не выбирал формы шляпы
или сюртука, а брал те, которые носят.
— Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца,
или тем, что оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом… Ну, скажите, после того… что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите
же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей…
— Смотри
же, ты ведь, я тебя знаю, забудешь
или вдруг уедешь в деревню! — смеясь прокричал Степан Аркадьич.
В глазах родных он не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда как его товарищи теперь, когда ему было тридцать два года, были уже — который полковник и флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог
или председатель присутствия, как Облонский; он
же (он знал очень хорошо, каким он должен был казаться для других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый, из которого ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда негодившиеся люди.
— То есть что
же?
Или он вчера сделал предложение твоей belle soeur?.. [свояченице?]
Он думал о том, что Анна обещала ему дать свиданье нынче после скачек. Но он не видал ее три дня и, вследствие возвращения мужа из-за границы, не знал, возможно ли это нынче
или нет, и не знал, как узнать это. Он виделся с ней в последний раз на даче у кузины Бетси. На дачу
же Карениных он ездил как можно реже. Теперь он хотел ехать туда и обдумывал вопрос, как это сделать.
Подробности эти Вронский узнал уже после, теперь
же он видел только то, что прямо под ноги, куда должна стать Фру-Фру, может попасть нога
или голова Дианы.
На приглашение его два старшие тотчас
же соскочили к нему и побежали с ним так
же просто, как бы они побежали с няней, с мисс Гуль
или с матерью.
К первому разряду относились долги, которые надо было сейчас
же заплатить
или, во всяком случае, для уплаты которых надо было иметь готовые деньги, чтобы при требовании не могло быть минуты замедления.
Это было так
же невозможно, как прибить женщину, украсть
или солгать.
Теперь, когда он держал в руках его письмо, он невольно представлял себе тот вызов, который, вероятно, нынче
же или завтра он найдет у себя, и самую дуэль, во время которой он с тем самым холодным и гордым выражением, которое и теперь было на его лице, выстрелив в воздух, будет стоять под выстрелом оскорбленного мужа.
— Но ради Бога, что
же лучше? Оставить сына
или продолжать это унизительное положение?
Стада улучшенных коров, таких
же, как Пава, вся удобренная, вспаханная плугами земля, девять равных полей, обсаженных лозинами, девяносто десятин глубоко запаханного навоза, рядовые сеялки, и т. п., — всё это было прекрасно, если б это делалось только им самим
или им с товарищами, людьми сочувствующими ему.
— Да так
же и вести, как Михаил Петрович:
или отдать исполу,
или внаймы мужикам; это можно, но только этим самым уничтожается общее богатство государства. Где земля у меня при крепостном труде и хорошем хозяйстве приносила сам-девять, она исполу принесет сам-третей. Погубила Россию эмансипация!
— Зачем
же перепортят? Дрянную молотилку, российский топчачек ваш, сломают, а мою паровую не сломают. Лошаденку рассейскую, как это? тасканской породы, что за хвост таскать, вам испортят, а заведите першеронов
или хоть битюков, их не испортят. И так всё. Нам выше надо поднимать хозяйство.
То
же самое он видел и в социалистических книгах:
или это были прекрасные фантазии, но неприложимые, которыми он увлекался, еще бывши студентом, —
или поправки, починки того положения дела, в которое поставлена была Европа и с которым земледельческое дело в России не имело ничего общего.
Левин говорил то, что он истинно думал в это последнее время. Он во всем видел только смерть
или приближение к ней. Но затеянное им дело тем более занимало его. Надо
же было как-нибудь доживать жизнь, пока не пришла смерть. Темнота покрывала для него всё; но именно вследствие этой темноты он чувствовал, что единственною руководительною нитью в этой темноте было его дело, и он из последних сил ухватился и держался за него.
Вронскому, бывшему при нем как бы главным церемониймейстером, большого труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и Цыгане, и кутежи с русским битьем посуды. И принц с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы с посудой, сажал на колени Цыганку и, казалось, спрашивал: что
же еще,
или только в этом и состоит весь русский дух?
— Отчего
же? Я не вижу этого. Позволь мне думать, что, помимо наших родственных отношений, ты имеешь ко мне, хотя отчасти, те дружеские чувства, которые я всегда имел к тебе… И истинное уважение, — сказал Степан Аркадьич, пожимая его руку. — Если б даже худшие предположения твои были справедливы, я не беру и никогда не возьму на себя судить ту
или другую сторону и не вижу причины, почему наши отношения должны измениться. Но теперь, сделай это, приезжай к жене.
«Какая, какая она? Та ли, какая была прежде,
или та, какая была в карете? Что, если правду говорила Дарья Александровна? Отчего
же и не правда?» думал он.
Он чувствовал, что, кроме благой духовной силы, руководившей его душой, была другая, грубая, столь
же или еще более властная сила, которая руководила его жизнью, и что эта сила не даст ему того смиренного спокойствия, которого он желал.
Не позаботясь даже о том, чтобы проводить от себя Бетси, забыв все свои решения, не спрашивая, когда можно, где муж, Вронский тотчас
же поехал к Карениным. Он вбежал на лестницу, никого и ничего не видя, и быстрым шагом, едва удерживаясь от бега, вошел в ее комнату. И не думая и не замечая того, есть кто в комнате
или нет, он обнял ее и стал покрывать поцелуями ее лицо, руки и шею.
Она решила, что малую часть приданого она приготовит всю теперь, большое
же вышлет после, и очень сердилась на Левина за то, что он никак не мог серьезно ответить ей, согласен ли он на это
или нет.
— Так как
же? необожженные
или обожженные? вот вопрос.
Долго поправляли его и хотели уже бросить, — потому что он брал всё не тою рукой
или не за ту руку, — когда он понял наконец, что надо было правою рукой, не переменяя положения, взять ее за правую
же руку.
Это новое не могло быть не страшно по своей неизвестности; но страшно
или не страшно, — оно уже совершилось еще шесть недель тому назад в ее душе; теперь
же только освящалось то, что давно уже сделалось в ее душе.
— Что
же так заплакана?
Или поневоле идет?
— А что
же, правда, что этот Михайлов в такой бедности? — спросил Вронский, думая, что ему, как русскому меценату, несмотря на то, хороша ли
или дурна его картина, надо бы помочь художнику.
Предсказание Марьи Николаевны было верно. Больной к ночи уже был не в силах поднимать рук и только смотрел пред собой, не изменяя внимательно сосредоточенного выражения взгляда. Даже когда брат
или Кити наклонялись над ним, так, чтоб он мог их видеть, он так
же смотрел. Кити послала за священником, чтобы читать отходную.
Старший брат, всегда уважавший суждения меньшего, не знал хорошенько, прав ли он
или нет, до тех пор, пока свет не решил этого вопроса; сам
же, с своей стороны, ничего не имел против этого и вместе с Алексеем пошел к Анне.
Ну, я приеду к Анне Аркадьевне; она поймет, что я не могу ее звать к себе
или должна это сделать так, чтобы она не встретила тех, кто смотрит иначе: это ее
же оскорбит.
Они испытывали оба одинаковое чувство, подобное тому, какое испытывает ученик после неудавшегося экзамена, оставшись в том
же классе
или навсегда исключенный из заведения.
Молодые
же были в дворянских расстегнутых мундирах с низкими талиями и широких в плечах, с белыми жилетами,
или в мундирах с черными воротниками и лаврами, шитьем министерства юстиции.
— Да что
же он, согласился
или нет?
И она стала желать этого и решилась согласиться в первый
же раз, как он
или Стива заговорят ей об этом.
― Но в чем
же вы видите особенные свойства русского рабочего? ― сказал Метров. ― В зоологических, так сказать, его свойствах
или в тех условиях, в которых он находится?
— Ну, я очень рад был, что встретил Вронского. Мне очень легко и просто было с ним. Понимаешь, теперь я постараюсь никогда не видаться с ним, но чтоб эта неловкость была кончена, — сказал он и, вспомнив, что он, стараясь никогда не видаться, тотчас
же поехал к Анне, он покраснел. — Вот мы говорим, что народ пьет; не знаю, кто больше пьет, народ
или наше сословие; народ хоть в праздник, но…
— Да как
же ты хочешь? — сказал Степан Аркадьич. — Ну, положим, директор банка получает десять тысяч, — ведь он стоит этого.
Или инженер получает двадцать тысяч. Живое дело, как хочешь!
Если
же назначение жалованья отступает от этого закона, как, например, когда я вижу, что выходят из института два инженера, оба одинаково знающие и способные, и один получает сорок тысяч, а другой довольствуется двумя тысячами;
или что в директоры банков общества определяют с огромным жалованьем правоведов, гусаров, не имеющих никаких особенных специальных сведений, я заключаю, что жалованье назначается не по закону требования и предложения, а прямо по лицеприятию.
Но ему во всё это время было неловко и досадно, он сам не знал отчего: оттого ли, что ничего не выходило из каламбура: «было дело до Жида, и я дожида-лся»,
или от чего-нибудь другого. Когда
же наконец Болгаринов с чрезвычайною учтивостью принял его, очевидно торжествуя его унижением, и почти отказал ему, Степан Аркадьич поторопился как можно скорее забыть это. И, теперь только вспомнив, покраснел.
Для того чтобы предпринять что-нибудь в семейной жизни, необходимы
или совершенный раздор между супругами
или любовное согласие. Когда
же отношения супругов неопределенны и нет ни того, ни другого, никакое дело не может быть предпринято.
Зачем, когда в душе у нее была буря, и она чувствовала, что стоит на повороте жизни, который может иметь ужасные последствия, зачем ей в эту минуту надо было притворяться пред чужим человеком, который рано
или поздно узнает
же всё, — она не знала; но, тотчас
же смирив в себе внутреннюю бурю, она села и стала говорить с гостем.
Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее два часа, Анна провела в сомнениях о том, всё ли кончено
или есть надежда примирения и надо ли ей сейчас уехать
или еще раз увидать его. Она ждала его целый день и вечером, уходя в свою комнату, приказав передать ему, что у нее голова болит, загадала себе: «если он придет, несмотря на слова горничной, то, значит, он еще любит. Если
же нет, то, значит, всё конечно, и тогда я решу, что мне делать!..»
Он любит рассуждать с ним», подумала она и тотчас
же перенеслась мыслью к тому, где удобнее положить спать Катавасова, — отдельно
или вместе с Сергеем Иванычем.
Мысли казались ему плодотворны, когда он
или читал
или сам придумывал опровержения против других учений, в особенности против материалистического; но как только он читал
или сам придумывал разрешение вопросов, так всегда повторялось одно и то
же.
— Мне не нужно спрашивать, — сказал Сергеи Иванович, — мы видели и видим сотни и сотни людей, которые бросают всё, чтобы послужить правому делу, приходят со всех сторон России и прямо и ясно выражают свою мысль и цель. Они приносят свои гроши
или сами идут и прямо говорят зачем. Что
же это значит?