Неточные совпадения
И, заметив полосу света, пробившуюся с боку одной
из суконных стор,
он весело скинул ноги с дивана, отыскал
ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли и по старой, девятилетней привычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, где в спальне у
него висел халат.
«Да! она не простит и не может простить. И всего ужаснее то, что виной всему я, — виной я, а не виноват. В этом-то вся драма, — думал
он. — Ах, ах, ах!» приговаривал
он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для себя впечатления
из этой ссоры.
Неприятнее всего была та первая минута, когда
он, вернувшись
из театра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке, не нашел жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и наконец увидал ее в спальне с несчастною, открывшею всё, запиской в руке.
Эту глупую улыбку
он не мог простить себе. Увидав эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей горячностью, потоком жестоких слов и выбежала
из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа.
Одевшись, Степан Аркадьич прыснул на себя духами, выправил рукава рубашки, привычным движением рассовал по карманам папиросы, бумажник, спички, часы с двойной цепочкой и брелоками и, встряхнув платок, чувствуя себя чистым, душистым, здоровым и физически веселым, несмотря на свое несчастье, вышел, слегка подрагивая на каждой ноге, в столовую, где уже ждал
его кофе и, рядом с кофеем, письма и бумаги
из присутствия.
Окончив письма, Степан Аркадьич придвинул к себе бумаги
из присутствия, быстро перелистовал два дела, большим карандашом сделал несколько отметок и, отодвинув дела, взялся за кофе; за кофеем
он развернул еще сырую утреннюю газету и стал читать ее.
— Ты помнишь детей, чтоб играть с
ними, а я помню и знаю, что
они погибли теперь, — сказала она видимо одну
из фраз, которые она за эти три дня не раз говорила себе.
Степан Аркадьич вздохнул, отер лицо и тихими шагами пошел
из комнаты. «Матвей говорит: образуется; но как? Я не вижу даже возможности. Ах, ах, какой ужас! И как тривиально она кричала, — говорил
он сам себе, вспоминая ее крик и слова: подлец и любовница. — И, может быть, девушки слышали! Ужасно тривиально, ужасно». Степан Аркадьич постоял несколько секунд один, отер глаза, вздохнул и, выпрямив грудь, вышел
из комнаты.
— Как придется. Да вот возьми на расходы, — сказал
он, подавая десять рублей
из бумажника. — Довольно будет?
Степан Аркадьич в школе учился хорошо, благодаря своим хорошим способностям, но был ленив и шалун и потому вышел
из последних; но, несмотря на свою всегда разгульную жизнь, небольшие чины и нестарые годы,
он занимал почетное и с хорошим жалованьем место начальника в одном
из московских присутствий.
Место это
он получил чрез мужа сестры Анны, Алексея Александровича Каренина, занимавшего одно
из важнейших мест в министерстве, к которому принадлежало присутствие; но если бы Каренин не назначил своего шурина на это место, то чрез сотню других лиц, братьев, сестер, родных, двоюродных, дядей, теток, Стива Облонский получил бы это место или другое подобное, тысяч в шесть жалованья, которые
ему были нужны, так как дела
его, несмотря на достаточное состояние жены, были расстроены.
Занимая третий год место начальника одного
из присутственных мест в Москве, Степан Аркадьич приобрел, кроме любви, и уважение сослуживцев, подчиненных, начальников и всех, кто имел до
него дело.
Еще не было двух часов, когда большие стеклянные двери залы присутствия вдруг отворились, и кто-то вошел. Все члены из-под портрета и из-за зерцала, обрадовавшись развлечению, оглянулись на дверь; но сторож, стоявший у двери, тотчас же изгнал вошедшего и затворил за
ним стеклянную дверь.
— А плут порядочный должен быть этот Фомин, — сказал Гриневич об одном
из лиц, участвовавших в деле, которое
они разбирали.
Степан Аркадьич стоял над лестницей. Добродушно сияющее лицо
его из-за шитого воротника мундира просияло еще более, когда
он узнал вбегавшего.
Степан Аркадьич был на «ты» почти со всеми своими знакомыми: со стариками шестидесяти лет, с мальчиками двадцати лет, с актерами, с министрами, с купцами и с генерал-адъютантами, так что очень многие
из бывших с
ним на «ты» находились на двух крайних пунктах общественной лестницы и очень бы удивились, узнав, что имеют через Облонского что-нибудь общее.
Он был на «ты» со всеми, с кем пил шампанское, а пил
он шампанское со всеми, и поэтому, в присутствии своих подчиненных встречаясь с своими постыдными «ты», как
он называл шутя многих
из своих приятелей,
он, со свойственным
ему тактом, умел уменьшать неприятность этого впечатления для подчиненных.
Уж который раз
он видел
его приезжавшим в Москву
из деревни, где
он что-то делал, но что именно, того Степан Аркадьич никогда не мог понять хорошенько, да и не интересовался.
Прежде были опеки, суды, а теперь земство, не в виде взяток, а в виде незаслуженного жалованья, — говорил
он так горячо, как будто кто-нибудь
из присутствовавших оспаривал
его мнение.
И, вспомнив о том, что
он забыл поклониться товарищам Облонского, только когда
он был уже в дверях, Левин вышел
из кабинета.
Он как будто чувствовал, что
ему надо влюбиться в одну
из сестер, только не мог разобрать, в какую именно.
Но когда в нынешнем году, в начале зимы, Левин приехал в Москву после года в деревне и увидал Щербацких,
он понял, в кого
из трех
ему действительно суждено было влюбиться.
В глазах родных
он не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда как
его товарищи теперь, когда
ему было тридцать два года, были уже — который полковник и флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог или председатель присутствия, как Облонский;
он же (
он знал очень хорошо, каким
он должен был казаться для других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый,
из которого ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда негодившиеся люди.
Но, пробыв два месяца один в деревне,
он убедился, что это не было одно
из тех влюблений, которые
он испытывал в первой молодости; что чувство это не давало
ему минуты покоя; что
он не мог жить, не решив вопроса: будет или не будет она
его женой; и что
его отчаяние происходило только от
его воображения, что
он не имеет никаких доказательств в том, что
ему будет отказано.
У
него сидел известный профессор философии, приехавший
из Харькова собственно затем, чтобы разъяснить недоразумение, возникшее между
ними по весьма важному философскому вопросу.
— Я не могу допустить, — сказал Сергей Иванович с обычною
ему ясностью и отчетливостью выражения и изяществом дикции, — я не могу ни в каком случае согласиться с Кейсом, чтобы всё мое представление о внешнем мире вытекало
из впечатлений. Самое основное понятие бытия получено мною не чрез ощущение, ибо нет и специального органа для передачи этого понятия.
— Да, но
они, Вурст, и Кнауст, и Припасов, ответят вам, что ваше сознание бытия вытекает
из совокупности всех ощущений, что это сознание бытия есть результат ощущений, Вурст даже прямо говорит, что, коль скоро нет ощущения, нет и понятия бытия.
Она катилась не совсем твердо; вынув руки
из маленькой муфты, висевшей о на снурке, она держала
их наготове и, глядя на Левина, которого она узнала, улыбалась
ему и своему страху.
— Давно ли вы здесь? — сказала она, подавая
ему руку. — Благодарствуйте, — прибавила она, когда
он поднял платок, выпавший
из ее муфты.
— Давно не бывали у нас, сударь, — говорил катальщик, поддерживая ногу и навинчивая каблук. — После вас никого
из господ мастеров нету. Хорошо ли так будет? — говорил
он, натягивая ремень.
— Да, вот растем, — сказала она
ему, указывая главами на Кити, — и стареем. Tiny bear [Медвежонок] уже стал большой! — продолжала Француженка смеясь и напомнила
ему его шутку о трех барышнях, которых
он называл тремя медведями
из английской сказки. — Помните, вы бывало так говорили?
— Нет, не скучно, я очень занят, — сказал
он, чувствуя, что она подчиняет
его своему спокойному тону,
из которого
он не в силах будет выйти, так же, как это было в начале зимы.
В это время один
из молодых людей, лучший
из новых конькобежцев, с папироской во рту, в коньках, вышел
из кофейной и, разбежавшись, пустился на коньках вниз по ступеням, громыхая и подпрыгивая.
Он влетел вниз и, не изменив даже свободного положения рук, покатился по льду.
«Славный, милый», подумала Кити в это время, выходя
из домика с М-11е Linon и глядя на
него с улыбкой тихой ласки, как на любимого брата. «И неужели я виновата, неужели я сделала что-нибудь дурное?
Они говорят: кокетство. Я знаю, что я люблю не
его; но мне всё-таки весело с
ним, и
он такой славный. Только зачем
он это сказал?…» думала она.
Левин же только оттого не выпил водки, что
ему оскорбительна была эта Француженка, вся составленная, казалось,
из чужих волос, poudre de riz и vinaigre de toilette.
— Что такое Вронский? — сказал Левин, и лицо
его из того детски-восторженного выражения, которым только что любовался Облонский, вдруг перешло в злое и неприятное.
— Вронский — это один
из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один
из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской. Я
его узнал в Твери, когда я там служил, а
он приезжал на рекрутский набор. Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем — очень милый, добрый малый. Но более, чем просто добрый малый. Как я
его узнал здесь,
он и образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет.
«И теперь я жду, как особенного счастья, приезда матушки
из Петербурга», сказал
он.
Это было лицо Левина с насупленными бровями и мрачно-уныло смотрящими из-под
них добрыми глазами, как
он стоял, слушая отца и взглядывая на нее и на Вронского.
Выйдя очень молодым блестящим офицером
из школы,
он сразу попал в колею богатых петербургских военных. Хотя
он и ездил изредка в петербургский свет, все любовные интересы
его были вне света.
Он не знал, что
его образ действий относительно Кити имеет определенное название, что это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что это заманиванье есть один
из дурных поступков, обыкновенных между блестящими молодыми людьми, как
он.
— Я за матушкой, — улыбаясь, как и все, кто встречался с Облонским, отвечал Вронский, пожимая
ему руку, и вместе с
ним взошел на лестницу. — Она нынче должна быть
из Петербурга.
— Хорошо доехали? — сказал сын, садясь подле нее и невольно прислушиваясь к женскому голосу из-за двери.
Он знал, что это был голос той дамы, которая встретилась
ему при входе.
Но Каренина не дождалась брата, а, увидав
его, решительным легким шагом вышла
из вагона. И, как только брат подошел к ней, она движением, поразившим Вронского своею решительностью и грацией, обхватила брата левою рукой за шею, быстро притянула к себе и крепко поцеловала. Вронский, не спуская глаз, смотрел на нее и, сам не зная чему, улыбался. Но вспомнив, что мать ждала
его,
он опять вошел в вагон.
Девушка взяла мешок и собачку, дворецкий и артельщик другие мешки. Вронский взял под руку мать; но когда
они уже выходили
из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо. Пробежал и начальник станции в своей необыкновенного цвета фуражке. Очевидно, что-то случилось необыкновенное. Народ от поезда бежал назад.
Когда Анна вошла в комнату, Долли сидела в маленькой гостиной с белоголовым пухлым мальчиком, уж теперь похожим на отца, и слушала
его урок
из французского чтения. Мальчик читал, вертя в руке и стараясь оторвать чуть державшуюся пуговицу курточки. Мать несколько раз отнимала руку, но пухлая ручонка опять бралась за пуговицу. Мать оторвала пуговицу и положила ее в карман.
Весь день этот Анна провела дома, то есть у Облонских, и не принимала никого, так как уж некоторые
из ее знакомых, успев узнать о ее прибытии, приезжали в этот же день. Анна всё утро провела с Долли и с детьми. Она только послала записочку к брату, чтоб
он непременно обедал дома. «Приезжай, Бог милостив», писала она.
— Ах, много! И я знаю, что
он ее любимец, но всё-таки видно, что это рыцарь… Ну, например, она рассказывала, что
он хотел отдать всё состояние брату, что
он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину
из воды. Словом, герой, — сказала Анна, улыбаясь и вспоминая про эти двести рублей, которые
он дал на станции.
К чаю больших Долли вышла
из своей комнаты. Степан Аркадьич не выходил.
Он, должно быть, вышел
из комнаты жены задним ходом.
Он стоял, не снимая пальто, и что-то доставал
из кармана.