Неточные совпадения
— Ну, коротко сказать,
я убедился, что никакой земской деятельности нет и быть не может, — заговорил он, как будто кто-то сейчас обидел его, — с одной стороны игрушка, играют в парламент, а
я ни достаточно молод, ни достаточно стар, чтобы забавляться игрушками; а с
другой (он заикнулся) стороны, это — средство для уездной coterie [партии] наживать деньжонки.
— Может быть, и да, — сказал Левин. — Но всё-таки
я любуюсь на твое величие и горжусь, что у
меня друг такой великий человек. Однако ты
мне не ответил на мой вопрос, — прибавил он, с отчаянным усилием прямо глядя в глаза Облонскому.
— Вот это всегда так! — перебил его Сергей Иванович. — Мы, Русские, всегда так. Может быть, это и хорошая наша черта — способность видеть свои недостатки, но мы пересаливаем, мы утешаемся иронией, которая у нас всегда готова на языке.
Я скажу тебе только, что дай эти же права, как наши земские учреждения,
другому европейскому народу, — Немцы и Англичане выработали бы из них свободу, а мы вот только смеемся.
— Может быть, и нельзя помочь, но
я чувствую, особенно в эту минуту — ну да это
другое —
я чувствую, что
я не могу быть спокоен.
«Что это?
Я огорчил ее. Господи, помоги
мне!» подумал Левин и побежал к старой Француженке с седыми букольками, сидевшей на скамейке. Улыбаясь и выставляя свои фальшивые зубы, она встретила его, как старого
друга.
— Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми, что это для
меня вопрос жизни и смерти.
Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем
я не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по всему чужие:
другие вкусы, взгляды, всё; но
я знаю, что ты
меня любишь и понимаешь, и от этого
я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.
«Боже мой, неужели это
я сама должна сказать ему? — подумала она. — Ну что
я скажу ему? Неужели
я скажу ему, что
я его не люблю? Это будет неправда. Что ж
я скажу ему? Скажу, что люблю
другого? Нет, это невозможно.
Я уйду, уйду».
Я не виновата», говорила она себе; но внутренний голос говорил ей
другое.
«То и прелестно, — думал он, возвращаясь от Щербацких и вынося от них, как и всегда, приятное чувство чистоты и свежести, происходившее отчасти и оттого, что он не курил целый вечер, и вместе новое чувство умиления пред ее к себе любовью, — то и прелестно, что ничего не сказано ни
мной, ни ею, но мы так понимали
друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и интонаций, что нынче яснее, чем когда-нибудь, она сказала
мне, что любит.
—
Я думаю, напротив, самая легкая, мгновенная, — заметил
другой.
Я видела только его и то, что семья расстроена;
мне его жалко было, но, поговорив с тобой,
я, как женщина, вижу
другое;
я вижу твои страдания, и
мне, не могу тебе сказать, как жаль тебя!
— И не гожусь
я для
других людей.
— То есть, позвольте, почему ж вы знаете, что вы потеряете время? Многим статья эта недоступна, то есть выше их. Но
я,
другое дело,
я вижу насквозь его мысли и знаю, почему это слабо.
— Ну, будет о Сергее Иваныче.
Я всё-таки рад тебя видеть. Что там ни толкуй, а всё не чужие. Ну, выпей же. Расскажи, что ты делаешь? — продолжал он, жадно пережевывая кусок хлеба и наливая
другую рюмку. — Как ты живешь?
— Отчего?
Мне — кончено!
Я свою жизнь испортил. Это
я сказал и скажу, что, если бы
мне дали тогда мою часть, когда
мне она нужна была, вся жизнь моя была бы
другая.
— Если хочешь знать всю мою исповедь в этом отношении,
я скажу тебе, что в вашей ссоре с Сергеем Иванычем
я не беру ни той, ни
другой стороны. Вы оба неправы. Ты неправ более внешним образом, а он более внутренно.
— В кого же дурной быть? А Семен рядчик на
другой день вашего отъезда пришел. Надо будет порядиться с ним, Константин Дмитрич, — сказал приказчик. —
Я вам прежде докладывал про машину.
— Ты не можешь себе представить, как это смешно вышло.
Я только думала сватать, и вдруг совсем
другое. Может быть
я против воли…
— Помни, Анна: что ты для
меня сделала,
я никогда не забуду. И помни, что
я любила и всегда буду любить тебя, как лучшего
друга!
Неужели между
мной и этим офицером-мальчиком существуют и могут существовать какие-нибудь
другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?» Она презрительно усмехнулась и опять взялась за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала.
Я сама или
другая?» Ей страшно было отдаваться этому забытью.
— О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и…
я должен тебя огорчить… не скучал о тебе, не так, как твой муж. Но еще раз merci, мой
друг, что подарила
мне день. Наш милый самовар будет в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну, за то что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спрашивала. И знаешь, если
я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
— Но ей всё нужно подробно. Съезди, если не устала, мой
друг. Ну, тебе карету подаст Кондратий, а
я еду в комитет. Опять буду обедать не один, — продолжал Алексей Александрович уже не шуточным тоном. — Ты не поверишь, как
я привык…
— Да, это само собой разумеется, — отвечал знаменитый доктор, опять взглянув на часы. — Виноват; что, поставлен ли Яузский мост, или надо всё еще кругом объезжать? — спросил он. — А! поставлен. Да, ну так
я в двадцать минут могу быть. Так мы говорили, что вопрос так поставлен: поддержать питание и исправить нервы. Одно в связи с
другим, надо действовать на обе стороны круга.
— Нет, она ничего не говорила ни про того ни про
другого; она слишком горда. Но
я знаю, что всё от этого…
— Ах, ужаснее всего
мне эти соболезнованья! — вскрикнула Кити, вдруг рассердившись. Она повернулась на стуле, покраснела и быстро зашевелила пальцами, сжимая то тою, то
другою рукой пряжку пояса, которую она держала. Долли знала эту манеру сестры перехватывать руками, когда она приходила в горячность; она знала, как Кити способна была в минуту горячности забыться и наговорить много лишнего и неприятного, и Долли хотела успокоить ее; но было уже поздно.
— К чему тут еще Левин? Не понимаю, зачем тебе нужно мучать
меня?
Я сказала и повторяю, что
я горда и никогда, никогда
я не сделаю того, что ты делаешь, — чтобы вернуться к человеку, который тебе изменил, который полюбил
другую женщину.
Я не понимаю, не понимаю этого! Ты можешь, а
я не могу!
— Нисколько. У
меня нет
другого выхода. Кто-нибудь из нас двух глуп. Ну, а вы знаете, про себя нельзя этого никогда сказать.
— Так сделайте это для
меня, никогда не говорите
мне этих слов, и будем добрыми
друзьями, — сказала она словами; но совсем
другое говорил ее взгляд.
— Да вот посмотрите на лето. Отличится. Вы гляньте-ка, где
я сеял прошлую весну. Как рассадил! Ведь
я, Константин Дмитрич, кажется, вот как отцу родному стараюсь.
Я и сам не люблю дурно делать и
другим не велю. Хозяину хорошо, и нам хорошо. Как глянешь вон, — сказал Василий, указывая на поле, — сердце радуется.
Нет, уж извини, но
я считаю аристократом себя и людей подобных
мне, которые в прошедшем могут указать на три-четыре честные поколения семей, находившихся на высшей степени образования (дарованье и ум — это
другое дело), и которые никогда ни перед кем не подличали, никогда ни в ком не нуждались, как жили мой отец, мой дед.
Они чувствуют, что это что-то
другое, что это не игрушка, эта женщина дороже для
меня жизни.
—
Я прошу тебя,
я умоляю тебя, — вдруг совсем
другим, искренним и нежным тоном сказала она, взяв его зa руку, — никогда не говори со
мной об этом!
— Подайте чаю да скажите Сереже, что Алексей Александрович приехал. Ну, что, как твое здоровье? Михаил Васильевич, вы у
меня не были; посмотрите, как на балконе у
меня хорошо, — говорила она, обращаясь то к тому, то к
другому.
— Да, — сказал он, — нынче доктор был у
меня и отнял час времени.
Я чувствую, что кто-нибудь из
друзей моих прислал его: так драгоценно мое здоровье…
— Нет,
я не поеду в
другой раз; это
меня слишком волнует, — сказала княгиня Бетси. — Не правда ли, Анна?
— Волнует, но нельзя оторваться, — сказала
другая дама. — Если б
я была Римлянка,
я бы не пропустила ни одного цирка.
— Мама, можно
мне заговорить с нею? — сказала Кити, следившая за своим незнакомым
другом и заметившая, что она подходит к ключу, и что они могут сойтись у него.
—
Я любила его, и он любил
меня; но его мать не хотела, и он женился на
другой. Он теперь живет недалеко от нас, и
я иногда вижу его. Вы не думали, что у
меня тоже был роман? — сказала она, и в красивом лице ее чуть брезжил тот огонек, который, Кити чувствовала, когда-то освещал ее всю.
— Представь, представь
меня своим новым
друзьям, — говорил он дочери, пожимая локтем ее руку. —
Я и этот твой гадкий Соден полюбил за то, что он тебя так справил. Только грустно, грустно у вас. Это кто?
— Разумеется,
я вас знаю, очень знаю, — сказал ей князь с улыбкой, по которой Кити с радостью узнала, что
друг ее понравился отцу. — Куда же вы так торопитесь?
— Ну вот и всех увидим твоих
друзей, — прибавил он, — и мадам Шталь, если она удостоит узнать
меня.
— И по делом
мне, и по делом
мне! — быстро заговорила Кити, схватывая зонтик из рук Вареньки и глядя мимо глаз своего
друга.
—
Я не об вас, совсем не об вас говорю. Вы совершенство. Да, да,
я знаю, что вы все совершенство; но что же делать, что
я дурная? Этого бы не было, если б
я не была дурная. Так пускай
я буду какая есть, но не буду притворяться. Что
мне зa дело до Анны Павловны! Пускай они живут как хотят, и
я как хочу.
Я не могу быть
другою… И всё это не то, не то!..
— Да
я ничего не говорю про
других,
я говорю про себя.
— Ни то, ни
другое, ни третье.
Я пробовал и вижу, что ничего не могу сделать, — сказал Левин.
— Самолюбия, — сказал Левин, задетый за живое словами брата, —
я не понимаю. Когда бы в университете
мне сказали, что
другие понимают интегральное вычисление, а
я не понимаю, тут самолюбие. Но тут надо быть убежденным прежде, что нужно иметь известные способности для этих дел и, главное, в том, что все эти дела важны очень.
— И то и
другое, — сказал он решительно. —
Я не вижу, чтобы можно было…
Разве
я не знаю вперед, что мои
друзья никогда не допустят
меня до дуэли — не допустят того, чтобы жизнь государственного человека, нужного России, подверглась опасности?
«
Я должен объявить свое решение, что, обдумав то тяжелое положение, в которое она поставила семью, все
другие выходы будут хуже для обеих сторон, чем внешнее statu quo, [прежнее положение] и что таковое
я согласен соблюдать, но под строгим условием исполнения с ее стороны моей воли, то есть прекращения отношений с любовником».