Неточные совпадения
«Да! она не простит и не может простить. И
всего ужаснее то, что виной
всему я, — виной я, а не виноват. В этом-то
вся драма, — думал он. — Ах, ах, ах!» приговаривал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые
для себя впечатления из этой ссоры.
Неприятнее
всего была та первая минута, когда он, вернувшись из театра, веселый и довольный, с огромною грушей
для жены в руке, не нашел жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и наконец увидал ее в спальне с несчастною, открывшею
всё, запиской в руке.
Он прочел письма. Одно было очень неприятное — от купца, покупавшего лес в имении жены. Лес этот необходимо было продать; но теперь, до примирения с женой, не могло быть о том речи.
Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело его примирения с женою. И мысль, что он может руководиться этим интересом, что он
для продажи этого леса будет искать примирения с женой, — эта мысль оскорбляла его.
Либеральная партия говорила или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда
для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему
все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело.
Он прочел руководящую статью, в которой объяснялось, что в наше время совершенно напрасно поднимается вопль о том, будто бы радикализм угрожает поглотить
все консервативные элементы и будто бы правительство обязано принять меры
для подавления революционной гидры, что, напротив, «по нашему мнению, опасность лежит не в мнимой революционной гидре, а в упорстве традиционности, тормозящей прогресс», и т. д.
— Вы мне гадки, отвратительны! — закричала она, горячась
всё более и более. — Ваши слезы — вода! Вы никогда не любили меня; в вас нет ни сердца, ни благородства! Вы мне мерзки, гадки, чужой, да, чужой совсем! — с болью и злобой произнесла она это ужасное
для себя слово чужой.
— Матвей! — крикнул он, — так устрой же
всё там с Марьей в диванной
для Анны Аркадьевны, — сказал он явившемуся Матвею.
Он был на «ты» со
всеми, с кем пил шампанское, а пил он шампанское со
всеми, и поэтому, в присутствии своих подчиненных встречаясь с своими постыдными «ты», как он называл шутя многих из своих приятелей, он, со свойственным ему тактом, умел уменьшать неприятность этого впечатления
для подчиненных.
Для чего этим трем барышням нужно было говорить через день по-французски и по-английски;
для чего они в известные часы играли попеременкам на фортепиано, звуки которого слышались у брата наверху, где занимались студенты;
для чего ездили эти учителя французской литературы, музыки, рисованья, танцев;
для чего в известные часы
все три барышни с М-llе Linon подъезжали в коляске к Тверскому бульвару в своих атласных шубках — Долли в длинной, Натали в полудлинной, а Кити в совершенно короткой, так что статные ножки ее в туго-натянутых красных чулках были на
всем виду;
для чего им, в сопровождении лакея с золотою кокардой на шляпе, нужно было ходить по Тверскому бульвару, —
всего этого и многого другого, что делалось в их таинственном мире, он не понимал, но знал, что
всё, что там делалось, было прекрасно, и был влюблен именно в эту таинственность совершавшегося.
— Я не могу допустить, — сказал Сергей Иванович с обычною ему ясностью и отчетливостью выражения и изяществом дикции, — я не могу ни в каком случае согласиться с Кейсом, чтобы
всё мое представление о внешнем мире вытекало из впечатлений. Самое основное понятие бытия получено мною не чрез ощущение, ибо нет и специального органа
для передачи этого понятия.
Получив от лакея Сергея Ивановича адрес брата, Левин тотчас же собрался ехать к нему, но, обдумав, решил отложить свою поездку до вечера. Прежде
всего,
для того чтобы иметь душевное спокойствие, надо было решить то дело,
для которого он приехал в Москву. От брата Левин поехал в присутствие Облонского и, узнав о Щербацких, поехал туда, где ему сказали, что он может застать Кити.
Были тут и мастера кататься, щеголявшие искусством, и учившиеся за креслами, с робкими неловкими движениями, и мальчики, и старые люди, катавшиеся
для гигиенических целей;
все казались Левину избранными счастливцами, потому что они были тут, вблизи от нее.
— Я? Да, я озабочен; но, кроме того, меня это
всё стесняет, — сказал он. — Ты не можешь представить себе, как
для меня, деревенского жителя,
всё это дико, как ногти того господина, которого я видел у тебя…
Степан Аркадьич улыбнулся. Он так знал это чувство Левина, знал, что
для него
все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт — это
все девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют
все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт — она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше
всего человеческого.
— Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми, что это
для меня вопрос жизни и смерти. Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по
всему чужие: другие вкусы, взгляды,
всё; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.
— Ну, уж извини меня. Ты знаешь,
для меня
все женщины делятся на два сорта… то есть нет… вернее: есть женщины, и есть… Я прелестных падших созданий не видал и не увижу, а такие, как та крашеная Француженка у конторки, с завитками, — это
для меня гадины, и
все падшие — такие же.
А
для платонической любви не может быть драмы, потому что в такой любви
всё ясно и чисто, потому что…
Взойдя наверх одеться
для вечера и взглянув в зеркало, она с радостью заметила, что она в одном из своих хороших дней и в полном обладании
всеми своими силами, а это ей так нужно было
для предстоящего: она чувствовала в себе внешнюю тишину и свободную грацию движений.
И опять начала рассказывать о том, что более
всего интересовало ее, о крестинах внука,
для которых она ездила в Петербург, и про особенную милость Государя к старшему сыну.
Весь бал до последней кадрили был
для Кити волшебным сновидением радостных цветов, звуков и движений.
Дом был большой, старинный, и Левин, хотя жил один, но топил и занимал
весь дом. Он знал, что это было глупо, знал, что это даже нехорошо и противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый мир
для Левина. Это был мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили тою жизнью, которая
для Левина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал возобновить с своею женой, с своею семьей.
Любовь к женщине он не только не мог себе представить без брака, но он прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему семью. Его понятия о женитьбе поэтому не были похожи на понятия большинства его знакомых,
для которых женитьба была одним из многих общежитейских дел;
для Левина это было главным делом жизни, от которогo зависело
всё ее счастье. И теперь от этого нужно было отказаться!
—
Для меня лучше
всех на свете.
— Разве вы не знаете, что вы
для меня
вся жизнь; но спокойствия я не знаю и не могу вам дать.
Всего себя, любовь… да. Я не могу думать о вас и о себе отдельно. Вы и я
для меня одно. И я не вижу впереди возможности спокойствия ни
для себя, ни
для вас. Я вижу возможность отчаяния, несчастия… или я вижу возможность счастья, какого счастья!.. Разве оно не возможно? — прибавил он одними губами; но она слышала.
Заметив производимое на
всех неприятное впечатление, княгиня Бетси подсунула на свое место
для слушания Алексея Александровича другое лицо и подошла к Анне.
И потом, ревновать — значит унижать и себя и ее», говорил он себе, входя в ее кабинет; но рассуждение это, прежде имевшее такой вес
для него, теперь ничего не
весило и не значило.
Он говорил и смотрел на ее смеющиеся, страшные теперь
для него своею непроницаемостью глаза и, говоря, чувствовал
всю бесполезность и праздность своих слов.
То, что почти целый год
для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему
все прежние желания; то, что
для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, — это желание было удовлетворено. Бледный, с дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам не зная, в чем и чем.
Кроме того, из этого же оказывалось, что бороны и
все земледельческие орудия, которые велено было осмотреть и починить еще зимой и
для которых нарочно взяты были три плотника, были не починены, и бороны всё-таки чинили, когда надо было ехать скородить.
У
всех было то же отношение к его предположениям, и потому он теперь уже не сердился, но огорчался и чувствовал себя еще более возбужденным
для борьбы с этою какою-то стихийною силой, которую он иначе не умел назвать, как «что Бог даст», и которая постоянно противопоставлялась ему.
Чем дальше он ехал, тем веселее ему становилось, и хозяйственные планы один лучше другого представлялись ему: обсадить
все поля лозинами по полуденным линиям, так чтобы не залеживался снег под ними; перерезать на шесть полей навозных и три запасных с травосеянием, выстроить скотный двор на дальнем конце поля и вырыть пруд, а
для удобрения устроить переносные загороды
для скота.
— То есть почему же даром? — с добродушною улыбкой сказал Степан Аркадьич, зная, что теперь
всё будет нехорошо
для Левина.
—
Всё молодость, окончательно ребячество одно. Ведь покупаю, верьте чести, так, значит,
для славы одной, что вот Рябинин, а не кто другой у Облонского рощу купил. А еще как Бог даст расчеты найти. Верьте Богу. Пожалуйте-с. Условьице написать…
Он смутно чувствовал, что в этом что-то есть оскорбительное
для него, и сердился теперь не на то, что расстроило его, а придирался ко
всему, что представлялось ему.
— Нет, я не знаю, знаешь ли ты или нет, но мне
всё равно. И я скажу тебе, — я сделал предложение и получил отказ, и Катерина Александровна
для меня теперь тяжелое и постыдное воспоминанье.
Но, несмотря на то, что его любовь была известна
всему городу —
все более или менее верно догадывались об его отношениях к Карениной, — большинство молодых людей завидовали ему именно в том, что было самое тяжелое в его любви, — в высоком положении Каренина и потому в выставленности этой связи
для света.
Он чувствовал
всю мучительность своего и её положения,
всю трудность при той выставленности
для глаз
всего света, в которой они находились, скрывать свою любовь, лгать и обманывать; и лгать, обманывать, хитрить и постоянно думать о других тогда, когда страсть, связывавшая их, была так сильна, что они оба забывали оба
всем другом, кроме своей любви.
Она думала теперь именно, когда он застал ее, вот о чем: она думала, почему
для других,
для Бетси, например (она знала ее скрытую
для света связь с Тушкевичем),
всё это было легко, а
для нее так мучительно?
«Сказать или не сказать? — думала она, глядя в его спокойные ласковые глаза. — Он так счастлив, так занят своими скачками, что не поймет этого как надо, не поймет
всего значения
для нас этого события».
В то время как скакавшие были призваны в беседку
для получения призов и
все обратились туда, старший брат Вронского, Александр, полковник с аксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, подошел к нему.
И кучки и одинокие пешеходы стали перебегать с места на место, чтобы лучше видеть. В первую же минуту собранная кучка всадников растянулась, и видно было, как они по два, по три и один за другим близятся к реке.
Для зрителей казалось, что они
все поскакали вместе; но
для ездоков были секунды разницы, имевшие
для них большое значение.
День скачек был очень занятой день
для Алексея Александровича; но, с утра еще сделав себе расписанье дня, он решил, что тотчас после раннего обеда он поедет на дачу к жене и оттуда на скачки, на которых будет
весь Двор и на которых ему надо быть. К жене же он заедет потому, что он решил себе бывать у нее в неделю раз
для приличия. Кроме того, в этот день ему нужно было передать жене к пятнадцатому числу, по заведенному порядку, на расход деньги.
«
Для Бетси еще рано», подумала она и, взглянув в окно, увидела карету и высовывающуюся из нее черную шляпу и столь знакомые ей уши Алексея Александровича. «Вот некстати; неужели ночевать?» подумала она, и ей так показалось ужасно и страшно
всё, что могло от этого выйти, что она, ни минуты не задумываясь, с веселым и сияющим лицом вышла к ним навстречу и, чувствуя в себе присутствие уже знакомого ей духа лжи и обмана, тотчас же отдалась этому духу и начала говорить, сама не зная, что скажет.
«Одно честолюбие, одно желание успеть — вот
всё, что есть в его душе, — думала она, — а высокие соображения, любовь к просвещению, религия,
всё это — только орудия
для того, чтоб успеть».
Мадам Шталь говорила с Кити как с милым ребенком, на которого любуешься, как на воспоминание своей молодости, и только один раз упомянула о том, что во
всех людских горестях утешение дает лишь любовь и вера и что
для сострадания к нам Христа нет ничтожных горестей, и тотчас же перевела разговор на другое.
Яркое солнце, веселый блеск зелени, звуки музыки были
для нее естественною рамкой
всех этих знакомых лиц и перемен к ухудшению или улучшению, за которыми она следила; но
для князя свет и блеск июньского утра и звуки оркестра, игравшего модный веселый вальс, и особенно вид здоровенных служанок казались чем-то неприличным и уродливым в соединении с этими собравшимися со
всех концов Европы, уныло двигавшимися мертвецами.
Но с приездом отца
для Кити изменился
весь тот мир, в котором она жила.
Для Константина народ был только главный участник в общем труде, и, несмотря на
всё уважение и какую-то кровную любовь к мужику, всосанную им, как он сам говорил, вероятно с молоком бабы-кормилицы, он, как участник с ним в общем деле, иногда приходивший в восхищенье от силы, кротости, справедливости этих людей, очень часто, когда в общем деле требовались другие качества, приходил в озлобление на народ за его беспечность, неряшливость, пьянство, ложь.
Но в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило в голову, что эта способность деятельности
для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют сердцем, того стремления, которое заставляет человека из
всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать один и желать этого одного.
Кроме того, Константину Левину было в деревне неловко с братом еще и оттого, что в деревне, особенно летом, Левин бывал постоянно занят хозяйством, и ему не доставало длинного летнего дня,
для того чтобы переделать
всё, что нужно, а Сергей Иванович отдыхал.