Тиха Была его и благостна кончина. Он никому не позабыл сказать Прощальное, приветливое слово; Когда ж своей царицы скорбь увидел, «Аринушка, — сказал он, — ты не плачь, Меня Господь простит, что государить Я не умел!» И, руку взяв ее, Держал в своей и, кротко улыбаясь, Так погрузился словно в тихий сон — И отошел. И на его лице Улыбка та последняя осталась.
Челибей уходит. Звон дворцовых колоколов. Входят боярыни, в большом наряде, по две в ряд. За ними царица Марья Григорьевна и царевна Ксения. Все кланяются им в пояс. Они садятся по обе стороны престола.
Ты говоришь: царица на молитве? Не сметь ее тревожить. В этой келье Мы подождем. Крилошанка уходит. Давно ли здесь, в печали, С сестрою я беседовал вдвоем!
Царица и сестра! По твоему, ты знаешь, настоянью, Не без борьбы душевной, я решился Исполнить волю земскую и царский Приять венец. Но, раз его прияв, Почуял я, помазанный от Бога, Что от него ж и сила мне дана Владыкой быть и что восторг народа Вокруг себя недаром слышу я. Надеждой сердце полнится мое, Спокойное доверие и бодрость Вошли в него — и ими поделиться Оно с тобою хочет!
Великая царица, Где ж толков не бывает? Мало ль что Болтает люд! По смерти королевы Король вернул его к себе; и жил же Он при дворе с своим со старшим братом, Как королевский сын!
Ох, матушка-царица, Как хорошо! Ох-ох, как хорошо! Просвирку вот там вынула во здравье Твое, царица; а вот эту вот За упокой родителя твого, Григория Лукьяныча!
Чудесное настало, Царица, время. Знаменья являет Везде Господь: всходили три луны Намедни враз; теленком двухголовым Корова отелилась; колокольни От ветра падают. И все то мне Печерский некий старец толковал: Великие настанут перемены, И скоро-де совсем не будет можно Узнать Руси!
Как, матушка-царица, Как не помочь! Разведать только надо: В чем сила-то его? Да эту силу И сокрушить. Следок его, царица, Дай вынуть мне и погадать на нем.
А не то еще Вот что, пожалуй: вдовая царица, Димитриева мать, теперь на Выксе, Пострижена сидит. Ее бы, царь, Ты выписал. Пускай перед народом Свидетельствует крестно, что Димитрий Во гробе спит.
«Великому, избранному от Бога, Им чтимому и им превознесенну, И скифетры полночныя страны Самодержащему царю Борису, С царицею, с царевичем его И всеми дома царского ветвями, Мы, сущие в палате сей, воздвигли, В душевное спасенье и во здравье Телесное, сию с молитвой чашу.
Прежде ж Чем Дмитриева мать, царица Марфа, Свидетельствовать будет на Москве, Что сын ее до смерти закололся И погребен, ты выедешь на площадь И с Лобного объявишь места: сам-де, Своими-де очами видел ты Труп Дмитрия, — и крестным целованьем То утвердишь. Меж тем я со владыкой Велел везде Отрепьеву гласить Анафему: в церквах, в монастырях, На перекрестках всех, его с амвонов Велел клясти! Быть может, вразумится Чрез то народ.
Царица, если веришь Ты истинно тому, что говоришь, — Поведай мне: кто подменил его? Кем он и как из Углича похищен? Где он досель скрывался? Чтобы веру Тебе я дал, я должен ведать все!
Земно // Тебе я, матушка-царица Марфа // Феодоровна, кланяюся. Слышу: // Царевича ты мертвым не считаешь? // Так, стало, тот, кто в Угличе убился, // Тебе не сын?
Она о чем-то горестно пела, обращаясь к царице; но царь строго махнул рукой, и с боков вышли мужчины с голыми ногами и женщины с голыми ногами, и стали танцовать все вместе.
На ее смуглом, матовом лице замерла надменность царицы, а в подернутых какой-то тенью темно-карих глазах сверкало сознание неотразимости ее красоты и презрение ко всему, что не она сама.
Есть женщины в русских селеньях С спокойною важностью лиц, С красивою силой в движеньях, С походкой, со взглядом цариц, — Их разве слепой не заметит, А зрячий о них говорит: «Пройдет — словно солнце осветит! Посмотрит — рублем подарит!»