Челибей уходит. Звон дворцовых колоколов. Входят боярыни, в большом наряде, по две в ряд. За ними царица Марья Григорьевна и царевна Ксения. Все кланяются им в пояс. Они садятся по обе стороны престола.
Несложная то повесть, Царевна, будет: мой отец, король, Со мной простясь, услал меня ребенком Из города в норвежский дальний замок И указал там жить — зачем? — не знаю.
Кто б ни был то, посланник, или пленный, Или купец ганзейский, — ни один Не забывал царевну Ксенью славить, Ее красу и ум превозносить И неземную, ангельскую кротость.
Тебя добыть не мыслил я тогда, Но образ твой светил мне как звезда, Приковывал мои невольно взоры — И в шуме битв, в пылу кипящих сил, Я, рыцаря заслуживая шпоры, Тебе, царевна, мысленно служил!
Он, окаянный, Приворожил царевну. И царя С царевичем, должно быть, обошел. Я Федора не узнаю с тех пор, Как на Москву жених приехал. Смотрит Ему в глаза, и только!
Земли русийской Царевну ты, высочество, посватал, Не дочь слуги, злодейством на престол Взошедшего. Когда законный царь Иль тот, кого земля таким признала, С него венец срывает — обещаньем Не связан ты. От брака отказаться Ты должен, принц!
Я говорю вам всем: неправда то! Всех, кто дерзнет подумать, что царевна Убийцы дочь, на бой я вызываю! Прижмись ко мне — не бойся, Ксенья, этих Зеленых волн! — Я слушать вас устал — Я знаю сам. — Прибавьте парусов! Какое дело нам, что на Руси Убийца царь! — Вот берег, берег! Ксенья, Мы спасены!
Сидя где-нибудь в темном уголке сада или лежа в постели, он уже вызывал пред собой образы сказочных царевен, — они являлись в образе Любы и других знакомых барышень, бесшумно плавали перед ним в вечернем сумраке и смотрели в глаза его загадочными взорами.
Аграфена Кондратьевна. Ступай, ступай, моя крошечка; дверь-то побережнее, не зацепи. Посмотри-ко, Самсон Силыч, полюбуйся, сударь ты мой, как я дочку-то вырядила! Фу ты, прочь поди! Что твой розан пионовый! (К ней.) Ах ты, моя ангелика, царевна, херуимчик ты мой! (К нему.) Что, Самсон Силыч, правда, что ли? Только бы ей в карете ездить шестерней.