Неточные совпадения
—
Слушай, молодец, — сказал он, — твоя дерзостность
мне было пришлась по нраву,
я хотел было пощадить тебя. Но если ты сейчас же не скажешь
мне, кто ты таков, как бог свят, велю тебя повесить!
— Да, боярин, кабы не ты, то висеть бы
мне вместо их! А все-таки
послушай мово слова, отпусти их; жалеть не будешь, как приедешь на Москву. Там, боярин, не то, что прежде, не те времена! Кабы всех их перевешать,
я бы не прочь, зачем бы не повесить! А то и без этих довольно их на Руси останется; а тут еще человек десять ихних ускакало; так если этот дьявол, Хомяк, не воротится на Москву, они не на кого другого, а прямо на тебя покажут!
— Боярин, — сказал Перстень, удаляясь, —
послушай меня, не хвались на Москве, что хотел повесить слугу Малюты Скуратова и потом отодрал его как сидорову козу!
—
Слушай, боярин, только
я боюсь говорить…
— Елена Дмитриевна, — сказал он, помолчав, — есть средство спасти тебя.
Послушай.
Я стар и сед, но люблю тебя как дочь свою. Поразмысли, Елена, согласна ль ты выйти за
меня, старика?
— Нужды нет;
мне хочется ее
послушать, спой
мне, Пашенька!
— Должно быть, князь. Но садись,
слушай далее. В другой раз Иван Васильевич, упившись, начал (и подумать срамно!) с своими любимцами в личинах плясать. Тут был боярин князь Михаило Репнин. Он заплакал с горести. Царь давай и на него личину надевать. «Нет! — сказал Репнин, — не бывать тому, чтобы
я посрамил сан свой боярский!» — и растоптал личину ногами. Дней пять спустя убит он по царскому указу во храме божием!
—
Послушай, Никита Романыч, ведь ты
меня забыл, а
я помню тебя еще маленького. Отец твой покойный жил со
мной рука в руку, душа в душу. Умер он, царствие ему небесное; некому остеречь тебя, некому тебе совета подать, а не завидна твоя доля, видит бог, не завидна! Коли поедешь в Слободу, пропал ты, князь, с головою пропал.
— И вы дали себя перевязать и пересечь, как бабы! Что за оторопь на вас напала? Руки у вас отсохли аль душа ушла в пяты? Право, смеху достойно! И что это за боярин средь бело дня напал на опричников? Быть того не может. Пожалуй, и хотели б они извести опричнину, да жжется! И
меня, пожалуй, съели б, да зуб неймет!
Слушай, коли хочешь, чтоб
я взял тебе веру, назови того боярина, не то повинися во лжи своей. А не назовешь и не повинишься, несдобровать тебе, детинушка!
— Государь, — сказал он, — не
слушай боярина. То он на
меня сором лает, затем что
я малый человек, и в том промеж нас правды не будет; а прикажи снять допрос с товарищей или, пожалуй, прикажи пытать нас обоих накрепко, и в том будет промеж нас правда.
—
Слушай! — произнес он, глядя на князя, —
я помиловал тебя сегодня за твое правдивое слово и прощения моего назад не возьму. Только знай, что, если будет на тебе какая новая вина,
я взыщу с тебя и старую. Ты же тогда, ведая за собою свою неправду, не захоти уходить в Литву или к хану, как иные чинят, а дай
мне теперь же клятву, что, где бы ты ни был, ты везде будешь ожидать наказания, какое захочу положить на тебя.
—
Слушай, молокосос, — сказал он, переменяя приемы и голос, — доселе
я упрашивал тебя, теперь скажу вот что: нет тебе на отъезд моего благословения. Не пущу тебя ехать. А не уймешься, завтра же заставлю своими руками злодеев царских казнить. Авось, когда сам окровавишься, бросишь быть белоручкой, перестанешь отцом гнушаться!
Что возговорит грозный царь:
«Ах вы гой еси, князья мои и бояре!
Надевайте платье черное,
Собирайтеся ко заутрене,
Слушать по царевиче панихиду,
Я всех вас, бояре, в котле сварю...
— Человече, — сказал ему царь, — так ли ты блюдешь честника? На что у тебе вабило, коли ты не умеешь наманить честника?
Слушай, Тришка, отдаю в твои руки долю твою: коли достанешь Адрагана, пожалую тебя так, что никому из вас такого времени не будет; а коли пропадет честник, велю, не прогневайся, голову с тебя снять, — и то будет всем за страх; а
я давно замечаю, что нет меж сокольников доброго строения и гибнет птичья потеха!
—
Слушай, дядя, — сказал он, — кто тебя знает, что с тобою сегодня сталось! Только
я тебя неволить не буду. Говорят, сердце вещун. Пожалуй, твое сердце и недаром чует беду. Оставайся,
я один пойду в Слободу.
—
Послушай меня, государь, — продолжала мамка, — берегись этих сказочников; чуется
мне, что они недоброе затеяли; берегись их, батюшка,
послушай меня.
— Добро! — сказал Иоанн, зевая, — люблю молодцов за обычай: начинайте сказку про Добрыню, убогие; авось
я,
слушая вас, сосну!
— Погоди-ка! — сказал Иоанн, с намерением придать более правдоподобия своему желанию
слушать рассказчика, —
я эту сказку знаю. Расскажи лучше про Акундина!
— Тяжело мое преступление, — начал он дрожащим голосом. — Отец мой,
слушай! Страшно
мне вымолвить: оскудела моя любовь к царю, сердце мое от него отвратилось!
—
Слушай, Трифон! Сослужи
мне службу нетрудную: как приедешь в Слободу, никому не заикнись, что
меня встретил; а дня через три ступай к матушке, скажи ей, да только ей одной, чтобы никто не слыхал, скажи, что сын-де твой, дал бог, здоров, бьет тебе челом.
— Еще,
слушай, Трифон,
я еду в далекий путь. Может, не скоро вернусь. Так, коли тебе не в труд, наведывайся от поры до поры к матери, да говори ей каждый раз: я-де, говори, слышал от людей, что сын твой, помощию божией, здоров, а ты-де о нем не кручинься! А буде матушка спросит: от каких людей слышал? и ты ей говори: слышал-де от московских людей, а им-де другие люди сказывали, а какие люди, того не говори, чтоб и концов не нашли, а только бы ведала матушка, что
я здравствую.
—
Слушайте! — продолжал князь. — Все ли вы хотите, чтоб
я был над вами старшим? Может, есть меж вами такие, что не хотят
меня?
Только, ребята, чур
слушать моего слова, без
меня ни на шаг!
—
Слушай, — вскричал Басманов, хватая его за полу кафтана, — кабы на
меня кто другой так посмотрел,
я, видит бог, не спустил бы ему, но с тобой ссориться не хочу; больно хорошо татар рубишь!
— Батюшка-царь! — сказал он, — охота тебе
слушать, что мельник говорит! Кабы
я знался с ним, стал ли бы
я на него показывать?
— Надёжа-государь! — сказал он дерзко, тряхнув головою, чтобы оправить свои растрепанные кудри, — надёжа-государь. Иду
я по твоему указу на муку и смерть. Дай же
мне сказать тебе последнее спасибо за все твои ласки! Не умышлял
я на тебя ничего, а грехи-то у
меня с тобою одни! Как поведут казнить
меня,
я все до одного расскажу перед народом! А ты, батька игумен,
слушай теперь мою исповедь!..
—
Послушай, князь, ты сам себя не бережешь; такой, видно, уж нрав у тебя; но бог тебя бережет. Как ты до сих пор ни лез в петлю, а все цел оставался. Должно быть, не написано тебе пропасть ни за что ни про что. Кабы ты с неделю тому вернулся, не знаю, что бы с тобой было, а теперь, пожалуй, есть тебе надежда; только не спеши на глаза Ивану Васильевичу; дай
мне сперва увидеть его.
— Не захотел! — повторил Иоанн. — Сдается
мне, что этот атаман есть тот самый слепой, что ко
мне в опочивальню со стариком приходил.
Слушайте же, оборванцы!
Я вашего атамана велю сыскать и на кол посадить!