— Расступись же подо мной, мать сыра-земля! — простонала она, — не жилица я на белом свете! Наложу на себя руки, изведу себя отравой! Не переживу тебя, Никита Романыч!
Я люблю тебя боле жизни, боле свету божьего, я никого, кроме тебя, не люблю и любить не буду!
Неточные совпадения
— Елена Дмитриевна, — сказал он, помолчав, — есть средство спасти
тебя. Послушай.
Я стар и сед, но
люблю тебя как дочь свою. Поразмысли, Елена, согласна ль
ты выйти за
меня, старика?
—
Ты не можешь
меня любить, князь, — говорила она, — не написано
тебе любить меня! Но обещай
мне, что не проклянешь
меня; скажи, что прощаешь
меня в великой вине моей.
— Боярыня, — сказал он наконец, и голос его дрожал, — видно, на то была воля божия… и
ты не так виновата… да,
ты не виновата… не за что прощать
тебя, Елена Дмитриевна,
я не кляну
тебя, — нет — видит бог, не кляну — видит бог,
я…
я по-прежнему
люблю тебя! Слова эти вырвались у князя сами собою.
— Князь, — сказал Морозов, — это моя хозяйка, Елена Дмитриевна!
Люби и жалуй ее. Ведь
ты, Никита Романыч, нам, почитай, родной. Твой отец и
я, мы были словно братья, так и жена моя
тебе не чужая. Кланяйся, Елена, проси боярина! Кушай, князь, не брезгай нашей хлебом-солью! Чем богаты, тем и рады! Вот романея, вот венгерское, вот мед малиновый, сама хозяйка на ягодах сытила!
— Пресвятая богородица! Коли
ты себя не жалеешь, пожалей хоть других! Пожалей хоть
меня, Никита Романыч! Вспомни, как
ты любил меня!
— Что
тебе до моего прозвища, боярин! — отвечал опричник. — Не
люблю я его, бог с ним!
„Исполать
тебе, добрый молодец, — сказала жена, — что умел
меня любить, умел и мечом добыть; и за то
я тебя люблю пуще жиз-ни, пуще свету, пуще старого поганого мужа мово Змиевича!“
— Ужели
ты, Максимушка, вовсе не
любишь меня? ужели ничего ко
мне в сердце не шелохнется?
— Борис Федорыч! Случалось
мне видеть и прежде, как царь молился; оно было не так. Все теперь стало иначе. И опричнины
я в толк не возьму. Это не монахи, а разбойники. Немного дней, как
я на Москву вернулся, а столько неистовых дел наслышался и насмотрелся, что и поверить трудно. Должно быть, обошли государя. Вот
ты, Борис Федорыч, близок к нему, он
любит тебя, что б
тебе сказать ему про опричнину?
—
Ты никогда не была
мне верна! Когда нас венчали, когда
ты своею великою неправдой целовала
мне крест,
ты любила другого… Да,
ты любила другого! — продолжал он, возвышая голос.
— Дмитриевна! А Дмитриевна! Зачем не сказала
ты мне, что
любишь его!
— Теперь, — сказал он радостно, —
ты мне брат, Никита Романыч! Что бы ни случилось,
я с
тобой неразлучен, кто
тебе друг, тот друг и
мне; кто
тебе враг, тот и
мне враг; буду
любить твоею любовью, опаляться твоим гневом, мыслить твоею мыслию! Теперь
мне и умирать веселее, и жить не горько; есть с кем жить, за кого умереть!
— Черт с ним! — сказал равнодушно Вяземский. — Какое
мне дело,
любит ли царь его или нет! Не за тем
я сюда приехал. Узнал ли
ты что, старик, про боярыню?
— Полно ломаться, бабушка, — сказал царь, —
я тебе доброго мужа сватаю; он будет
тебя любить, дарить, уму-разуму научать! А свадьбу мы сегодня же после вечерни сыграем! Ну, какова твоя хозяйка, старичина?
— Грех было бы
мне винить
тебя, Борис Федорыч. Не говорю уже о себе; а сколько
ты другим добра сделал! И моим ребятам без
тебя, пожалуй, плохо пришлось бы. Недаром и
любят тебя в народе. Все на
тебя надежду полагают; вся земля начинает смотреть на
тебя!
— Позволь, дай договорить мне.
Я люблю тебя. Но я говорю не о себе; главные лица тут — наш сын и ты сама. Очень может быть, повторяю, тебе покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением. В таком случае я прошу тебя извинить меня. Но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!