Неточные совпадения
— Да, боярин, кабы не ты, то висеть
бы мне вместо их! А все-таки послушай мово слова, отпусти их; жалеть не будешь, как приедешь на Москву. Там, боярин, не то, что прежде, не те времена! Кабы всех их перевешать, я
бы не прочь, зачем
бы не повесить! А то и без этих довольно их на Руси останется; а тут
еще человек десять ихних ускакало; так если этот дьявол, Хомяк, не воротится на Москву, они не на кого другого, а прямо на тебя покажут!
— Ах ты, мой кормилец! — сказал он Перстню, — не ждал я тебя сегодня, да
еще с проезжими! Что
бы тебе с ними уж до Москвы доехать? А у меня, родимый, нет ни овса, ни сена, ни ужина!
— Ну, добро, старик, только смотри, коли ты меня морочишь, лучше
бы тебе на свет не родиться.
Еще не выдумано, не придумано такой казни, какую я найду тебе!
Борис Годунов, — этот и отца и мать продаст, да
еще и детей даст в придачу, лишь
бы повыше взобраться; всадит тебе нож в горло, да
еще и поклонится.
Эта милость не совсем обрадовала Серебряного. Иоанн, может быть, не знал
еще о ссоре его с опричниками в деревне Медведевке. Может быть также (и это случалось часто), царь скрывал на время гнев свой под личиною милости, дабы внезапное наказание, среди пира и веселья, показалось виновному тем ужаснее. Как
бы то ни было, Серебряный приготовился ко всему и мысленно прочитал молитву.
— Максимушка, — сказал он, — на кого же я денежки-то копил? На кого тружусь и работаю? Не уезжай от меня, останься со мною. Ты
еще молод, не поспел
еще в ратный строй. Не уезжай от меня! Вспомни, что я тебе отец! Как посмотрю на тебя, так и прояснится на душе, словно царь меня похвалил или к руке пожаловал, а обидь тебя кто, — так, кажется, и съел
бы живого!
— Что? — сказала наконец мамка глухим, дребезжащим голосом, — молишься, батюшка? Молись, молись, Иван Васильич! Много тебе
еще отмаливаться!
Еще б одни старые грехи лежали на душе твоей! Господь-то милостив; авось и простил
бы! А то ведь у тебя что ни день, то новый грех, а иной раз и по два и по три на день придется!
— Так вот, братцы, — говорил Перстень, — это
еще не диковина, остановить обоз или боярина ограбить, когда вас десятеро на одного. А вот была
бы диковина, кабы один остановил да ограбил человек пятьдесят или боле!
— Батюшка Никита Романыч! — кричал он
еще издали, — ты пьешь, ешь, прохлаждаешься, а кручинушки-то не ведаешь? Сейчас встрел я, вон за церквей, Малюту Скуратова да Хомяка; оба верхом, а промеж них, руки связаны, кто
бы ты думал? Сам царевич! сам царевич, князь! Надели они на него черный башлык, проклятые, только ветром-то сдуло башлык, я и узнал царевича! Посмотрел он на меня, словно помощи просит, а Малюта, тетка его подкурятина, подскочил, да опять и нахлобучил ему башлык на лицо!
— Спасибо на твоей ласке, государь, много тебе благодарствую; только не пришло
еще мне время нести царю повинную. Тяжелы мои грехи перед богом, велики винности перед государем; вряд ли простит меня батюшка-царь, а хоча
бы и простил, так не приходится бросать товарищей!
Может быть, Иоанн, когда успокоилась встревоженная душа его, приписал поступок любимца обманутому усердию; может быть, не вполне отказался от подозрений на царевича. Как
бы то ни было, Скуратов не только не потерял доверия царского, но с этой поры стал
еще драгоценнее Иоанну. Доселе одна Русь ненавидела Малюту, теперь стал ненавидеть его и самый царевич; Иоанн был отныне единственною опорой Малюты. Общая ненависть ручалась царю за его верность.
— Ого, да ты
еще грозишь! — вскричал опричник, вставая со скамьи, — вишь, ты какой! Я говорил, что нельзя тебе верить! Ведь ты не наш брат! Уж я
бы вас всех, князей да бояр, что наше жалованье заедаете! Да погоди, посмотрим, чья возьмет. Долой из-под кафтана кольчугу-то! Вымай саблю! Посмотрим, чья возьмет!
— Как же, батюшка! — продолжал Михеич, поглядывая сбоку на дымящийся горшок щей, который разбойники поставили на стол, —
еще мельник сказал так: скажи, дескать, атаману, чтоб он тебя накормил и напоил хорошенько, примерно, как
бы самого меня. А главное, говорит, чтоб выручил князя. Вот что, батюшка, мельник сказал.
Разбойники встали. Иные тотчас влезли на полати; другие
еще долго молились перед образом. Из числа последних был Митька. Он усердно клал земные поклоны, и если б одежда и вооружение не обличали ремесла его, никто
бы по добродушному лицу Митьки не узнал в нем разбойника.
— Ну, ладно, дядя Коршун, спасибо! Теперь только
бы еще одного товарища, а более не надо! Много ли ночи осталось?
— Не спрашивай меня, батюшка. Мое знанье словами не сказывается; чуется мне, что они недобрые люди, а почему чуется, не спрашивай. Даром я никого
еще не остерегала. Кабы послушалась меня покойная матушка твоя, она, может, и теперь
бы здравствовала
еще!
—
Еще, слушай, Трифон, я еду в далекий путь. Может, не скоро вернусь. Так, коли тебе не в труд, наведывайся от поры до поры к матери, да говори ей каждый раз: я-де, говори, слышал от людей, что сын твой, помощию божией, здоров, а ты-де о нем не кручинься! А буде матушка спросит: от каких людей слышал? и ты ей говори: слышал-де от московских людей, а им-де другие люди сказывали, а какие люди, того не говори, чтоб и концов не нашли, а только
бы ведала матушка, что я здравствую.
— Татарин, — повторил Поддубный, — да
еще какой! Насилу с ним справились, такой здоровяк! Кабы не Митька, как раз ушел
бы!
— Спасибо, князь, спасибо тебе! А коли уж на то пошло, то дай мне разом высказать, что у меня на душе. Ты, я вижу, не брезгаешь мной. Дозволь же мне, князь, теперь, перед битвой, по древнему христианскому обычаю, побрататься с тобой! Вот и вся моя просьба; не возьми ее во гнев, князь. Если
бы знал я наверно, что доведется нам
еще долгое время жить вместе, я б не просил тебя; уж помнил
бы, что тебе непригоже быть моим названым братом; а теперь…
— Только голову рубить? — произнес он злобно. — Или ты думаешь, тебе только голову срубят? Так было
бы, пожалуй, когда б ты одному Морозову ответ держал, но на тебе
еще и другая кривда и другое окаянство. Малюта, подай сюда его ладанку!
Если
бы Морозов покорился или, упав к ногам царя, стал
бы униженно просить о пощаде, быть может, и смягчился
бы Иван Васильевич. Но вид Морозова был слишком горд, голос слишком решителен; в самой просьбе его слышалась непреклонность, и этого не мог снести Иоанн. Он ощущал ко всем сильным нравам неодолимую ненависть, и одна из причин, по коим он
еще недавно, не отдавая себе отчета, отвратил сердце свое от Вяземского, была известная ему самостоятельность князя.
Копье задрожало в руке Иоанна.
Еще единый миг, оно вонзилось
бы в грудь юродивого, но новый крик народа удержал его на воздухе. Царь сделал усилие над собой и переломил свою волю, но буря должна была разразиться.
— Пожалуй, что и с горя. К чему
еще жить теперь? Веришь ли, Борис Федорыч, иной раз поневоле Курбский на ум приходит; подумаю про него, и самому страшно станет: так, кажется, и бросил
бы родину и ушел
бы к ляхам, кабы не были они враги наши.
— Что ж, — сказал царь, как
бы желая утешить стремянного, —
еще, даст бог, другую хозяйку найдешь!
И невольно вспомнил Серебряный о Максиме и подумал, что не так посудил
бы названый брат его. Он не сказал
бы ему: «Она не по любви вышла за Морозова, она будет ждать тебя!» Он сказал
бы: «Спеши, брат мой! Не теряй ни мгновения; замори коня и останови ее, пока
еще время!»
Здесь можно
бы кончить эту грустную повесть, но остается сказать, что было с другими лицами, которые, быть может, разделяли с Серебряным участие читателя. О самом Никите Романовиче услышим мы
еще раз в конце нашего рассказа; но для этого надобно откинуть семнадцать тяжелых лет и перенестись в Москву в славный год завоевания Сибири.
— Но сабель не довольно, — продолжал Иоанн. — Нужны вам
еще добрые брони. На тебя-то мы, примеривши, найдем, а на Ермака как
бы за глаза не ошибиться. Какого он будет роста?
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда
бы ведала Татьяна, // Когда
бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна
бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б
еще ты был со мной, // Я стал
бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где ты? приди: свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все
еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Да
еще пусть
бы дело делал, а то ни с того ни с другого сначала загородил околесину, а потом задумался.