Неточные совпадения
А когда собралися мы, объявил нам,
что я-де с тем только принимаю государство, чтобы казнить моих злодеев, класть мою опалу на изменников, имать их остатки и животы, и чтобы ни от митрополита, ни от властей не
было мне бездельной докуки
о милости.
Вскоре вышли из дворца два стольника и сказали Серебряному,
что царь видел его из окна и хочет знать, кто он таков? Передав царю имя князя, стольники опять возвратились и сказали,
что царь-де спрашивает тебя
о здоровье и велел-де тебе сегодня
быть у его царского стола.
—
О чем? — спросил Малюта и невольно отворотил взгляд. Григорий Лукьянович никогда не дрожал перед врагом, но в присутствии Максима ему
было неловко.
Стара
была его мамка. Взял ее в Верьх еще блаженной памяти великий князь Василий Иоаннович; служила она еще Елене Глинской. Иоанн родился у нее на руках; у нее же на руках благословил его умирающий отец. Говорили про Онуфревну,
что многое ей известно,
о чем никто и не подозревает. В малолетство царя Глинские боялись ее; Шуйские и Бельские старались всячески угождать ей.
— Ну,
что, батюшка? — сказала Онуфревна, смягчая свой голос, —
что с тобой сталось? Захворал,
что ли? Так и
есть, захворал! Напугала же я тебя! Да нужды нет, утешься, батюшка, хоть и велики грехи твои, а благость-то божия еще больше! Только покайся, да вперед не греши. Вот и я молюсь, молюсь
о тебе и денно и нощно, а теперь и того боле стану молиться.
Что тут говорить? Уж лучше сама в рай не попаду, да тебя отмолю!
Но в это самое утро, когда гончие царевича дружно заливались в окрестностях Москвы, а внимание охотников, стоявших на лазах,
было поглощено ожиданием, и каждый напрягал свое зрение, и ни один не заботился
о том,
что делали его товарищи, — в это время по глухому проселку скакали, удаляясь от места охоты, Хомяк и Малюта, а промеж них со связанными руками, прикрученный к седлу, скакал кто-то третий, которого лицо скрывал черный башлык, надвинутый до самого подбородка.
— Царь милостив ко всем, — сказал он с притворным смирением, — и меня жалует не по заслугам. Не мне судить
о делах государских, не мне царю указывать. А опричнину понять нетрудно: вся земля государева, все мы под его высокою рукою;
что возьмет государь на свой обиход, то и его, а
что нам оставит, то наше; кому велит
быть около себя, те к нему близко, а кому не велит, те далеко. Вот и вся опричнина.
Песня эта, может
быть и несходная с действительными событиями, согласна, однако, с духом того века. Не полно и не ясно доходили до народа известия
о том,
что случалось при царском дворе или в кругу царских приближенных, но в то время, когда сословия еще не
были разъединены правами и не жили врозь одно другого, известия эти, даже искаженные, не выходили из границ правдоподобия и носили на себе печать общей жизни и общих понятий.
Она верила в то время,
что переможет первую любовь свою, верила,
что будет счастлива за Морозовым; а теперь… Елена вспомнила
о поцелуйном обряде, и ее обдало холодом. Боярин вошел, не примеченный ею, и остановился на пороге. Лицо его
было сурово и грустно. Несколько времени смотрел он молча на Елену. Она
была еще так молода, так неопытна, так неискусна в обмане,
что Морозов почувствовал невольную жалость.
Мельник тотчас смекнул, в
чем дело: конь, на котором прискакала Елена, принадлежал Вяземскому. По всем вероятностям, она
была боярыня Морозова, та самая, которую он пытался приворожить к князю. Он никогда ее не видал, но много узнал
о ней через Вяземского. Она не любила князя, просила
о помощи, стало
быть, она, вероятно, спаслась от князя на его же коне.
— Атаман, — сказал он вдруг, — как подумаю об этом, так сердце и защемит. Вот особливо сегодня, как нарядился нищим, то так живо все припоминаю, как будто вчера
было. Да не только то время, а не знаю с
чего стало мне вдруг памятно и такое,
о чем я давно уж не думал. Говорят, оно не к добру, когда ни с того ни с другого станешь вдруг вспоминать,
что уж из памяти вышиб!..
Так, глядя на зелень, на небо, на весь божий мир, Максим
пел о горемычной своей доле,
о золотой волюшке,
о матери сырой дуброве. Он приказывал коню нести себя в чужедальнюю сторону,
что без ветру сушит, без морозу знобит. Он поручал ветру отдать поклон матери. Он начинал с первого предмета, попадавшегося на глаза, и высказывал все,
что приходило ему на ум; но голос говорил более слов, а если бы кто услышал эту песню, запала б она тому в душу и часто, в минуту грусти, приходила бы на память…
Странно сделалось Серебряному в присутствии Басманова. Храбрость этого человека и полувысказанное сожаление
о своей постыдной жизни располагали к нему Никиту Романовича. Он даже готов
был подумать,
что Басманов в самом деле перед этим шутил или с досады клепал на себя, но последнее предложение его, сделанное, очевидно, не в шутку, возбудило в Серебряном прежнее отвращение.
— Видел, государь; он прямо ко мне приехал; думал, твоя милость в Слободе, и просил, чтоб я
о нем сказал тебе. Я хотел
было захватить его под стражу, да подумал, неравно Григорий Лукьяныч скажет,
что я подыскиваюсь под него; а Серебряный не уйдет, коли он сам тебе свою голову принес.
— Государь, — ответил Серебряный скромно, — из тюрьмы ушел я не сам, а увели меня насильно станичники. Они же разбили ширинского мурзу Шихмата,
о чем твоей милости, должно
быть, уже ведомо. Вместе мы били татар, вместе и отдаемся на твою волю; казни или милуй нас, как твоя царская милость знает!
А когда я нарочно завел с тобою речь
о Морозове, ты говорил
о нем неохотно, несмотря
что был с ним в дружбе.
И невольно вспомнил Серебряный
о Максиме и подумал,
что не так посудил бы названый брат его. Он не сказал бы ему: «Она не по любви вышла за Морозова, она
будет ждать тебя!» Он сказал бы: «Спеши, брат мой! Не теряй ни мгновения; замори коня и останови ее, пока еще время!»
Здесь можно бы кончить эту грустную повесть, но остается сказать,
что было с другими лицами, которые,
быть может, разделяли с Серебряным участие читателя.
О самом Никите Романовиче услышим мы еще раз в конце нашего рассказа; но для этого надобно откинуть семнадцать тяжелых лет и перенестись в Москву в славный год завоевания Сибири.
Неточные совпадения
Городничий (в сторону).
О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло!
Что будет, то
будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в
чем другом, то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Артемий Филиппович.
О! насчет врачеванья мы с Христианом Ивановичем взяли свои меры:
чем ближе к натуре, тем лучше, — лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет. Да и Христиану Ивановичу затруднительно
было б с ними изъясняться: он по-русски ни слова не знает.
Городничий. Полно вам, право, трещотки какие! Здесь нужная вещь: дело идет
о жизни человека… (К Осипу.)Ну
что, друг, право, мне ты очень нравишься. В дороге не мешает, знаешь, чайку
выпить лишний стаканчик, — оно теперь холодновато. Так вот тебе пара целковиков на чай.
Почтмейстер. Нет,
о петербургском ничего нет, а
о костромских и саратовских много говорится. Жаль, однако ж,
что вы не читаете писем:
есть прекрасные места. Вот недавно один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом… очень, очень хорошо: «Жизнь моя, милый друг, течет, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет…» — с большим, с большим чувством описал. Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?
Стародум.
О сударыня! До моих ушей уже дошло,
что он теперь только и отучиться изволил. Я слышал об его учителях и вижу наперед, какому грамотею ему
быть надобно, учася у Кутейкина, и какому математику, учася у Цыфиркина. (К Правдину.) Любопытен бы я
был послушать,
чему немец-то его выучил.