Припомни: в оный день, когда я вздумал сам Владыкой сделаться вселенной И на великий бой поднялся дерзновенно Из бездны к небесам, А ты, чтоб замыслам противостать свободным, С негодованьем благородным, Как ревностный жандарм, с небес навстречу мне Пустился и меня шарахнул по спине, Не я ль в той схватке благотворной Тебе был точкою опорной?
В моем желанье тайный гнев я чую, Мой замысел безжалостен и зол, На власть ее теперь я негодую, Как негодует раненый орел, Когда полет влачить он должен низко, И не решу, что мне волнует кровь: Любовь ли здесь так к ненависти близко Иль ненависть похожа на любовь?
Доколь власов ее седых Враждебный меч не перерубит, Никто из витязей лихих, Никто из смертных не погубит Малейших замыслов моих; Моею будет век Людмила, Руслан же гробу обречен!» И мрачно ведьма повторила: «Погибнет он! погибнет он!» Потом три раза прошипела, Три раза топнула ногой И черным змием улетела.
Но, во-первых, — у Обломова темперамент слишком вялый; и потому естественно, что он для осуществления своих замыслов и для отпора враждебных обстоятельств употребляет еще несколько менее попыток, нежели сангвинический Онегин или желчный Печорин.
Во власти такого чувства был теперь Грэй; он мог бы, правда, сказать: «Я жду, я вижу, я скоро узнаю…» — но даже эти слова равнялись не большему, чем отдельные чертежи в отношении архитектурного замысла.
Потенциальные ошибки можно и нужно признавать, но наши суждения не должны подменять оригинальный японский текст – он как источник ближе всего первоначальному замыслу автора и требует непреложного доверия.
– Правильно! Нашла. Для воплощения коварных замыслов! Или просто сожрать.
Листая страницы, вы или полностью понимаете замысел автора, или нет.
Потенциальные ошибки можно и нужно признавать, но наши суждения не должны подменять оригинальный японский текст – он как источник ближе всего первоначальному замыслу автора и требует непреложного доверия.